Читаем Чёрная топь полностью

Лыткарев выстрелил опять, и оружие врага отлетело в траву вместе с двумя пальцами. Мертвец нагнулся, чтобы подобрать пистолет другой рукой. Лыткарев быстро перезарядил ружье и выстрелил снова, сразу их двух стволов. Отстреленная по локоть левая рука мертвяка повисла на сухожилиях, но он, наклонив голову, побежал вперед. Лыткарев снова выпалил дуплетом. Нога мертвяка подломилась, и он упал на асфальт, но продолжал двигаться ползком. Тогда Лыткарев вогнал еще две пули в уже разбитый череп, и тот разлетелся на куски. Безголовое тело конвульсивно дергалось, словно по нему пропускали ток, но уже не пыталось ползти.

Лыткарев отер пот со лба, а потом полез в карман за новыми патронами. Тут Сергей заметил краем глаза какое-то движение, повернулся и вскрикнул.

Сержант, напарник Сермяги, охваченный пламенем, поднимался на ноги. Огонь яростно пожирал его проспиртованную плоть, и Сергей отчетливо видел черную бугристую корку на месте лица и волос, однако это не помешало мертвяку навести револьвер — похоже, это был «наган», служивший своему хозяину еще с тридцатых — на Николая Кондратьевича, который уже никак не успевал зарядить ружье.

— Не стрелять! — звонко крикнул Петька, бросаясь между учителем и мертвым стражем игнатьевского порядка. — Я — Петр Дробышев!

— Да хоть Егор, — глухо ответил мертвяк. — Надо будет — оживят, — и нажал на спуск.

Глаза его уже вывалились из глазниц спекшимися шариками, так что стрелял он на слух — однако попал. Мальчик упал на спину, отброшенный пулей; из пробитого горла фонтаном хлестала кровь.

Однако это было последнее, что успел сделать гибнущий мертвяк. Его ноги, прогоревшие уже почти до кости, подогнулись, и он вновь повалился на горящие обломки мотоцикла. Раздалось еще несколько выстрелов — это взрывались гильзы в охваченном пламенем револьвере — и одна пуля даже порвала Сергею штанину, но, кажется, больше никто не пострадал.

Николай Кондратьевич присел на корточки возле Петьки. Тот был еще жив; по щекам его катились слезы боли и страха. Мальчик попытался что-то сказать, но изо рта его лишь выплеснулась кровь. Не только Лыткарев, но и профессиональный врач уже не сумел бы ему помочь; все, что мог сделать учитель — это гладить своего ученика по голове, пока тот умирал.

— Николай Кондратьич! — окликнул его Сергей.

Тот поднял голову. Мотоцикл догорал, зато подожженный им забор разгорелся вовсю. И в этом багрово-алом пляшущем свете хорошо было видно, как, и сверху, и снизу по улице, выходят из своих калиток те, кто решил исход дела накануне — соседи Лыткаревых. В руках они сжимали все тот же сельскохозяйственный инвентарь; огнестрельного оружия у них, законопослушных игнатьевцев, не было.

— Назад, холуи! — крикнул Лыткарев, выпрямляясь в полный рост и снова загоняя патроны в стволы. — Я перестреляю больше, чем они согласятся оживить!

Какой-то бородатый мужик с топором бросился на него — и тут же получил пулю в грудь.

— Сзади! — крикнул Сергей.

Лыткарев повернулся и застрелил женщину с вилами, подошедшую опасно близко. Клац-клац — новые патроны встали на место.

— Ну, кто еще?!

Кажется, больше желающих не находилось. Правда, расходиться по домам они тоже не спешили.

— Папа, — сказал вдруг негромкий голос.

Николай Кондратьевич и Сергей обернулись. В нескольких шагах от них, возле открытой калитки, стояла Лида. Ее изрезанная ночная рубашка висела клочьями; в прорехах были видны глубокие, неестественно-бескровные раны от осколков. В руках она держала пистолет обезглавленного всадника и целилась в Лыткарева.

— Положи ружье, папа, — сказала она. — Пожалуйста.

— Ты что же, собираешься в меня стрелять? — невесело усмехнулся Лыткарев.

— Я люблю тебя, папа! — воскликнула она прерывающимся голосом; если бы она могла, она бы заплакала. — Но ты не знаешь, каково это — умирать. Я не хочу умирать снова! Они убьют меня, пожалуйста, не заставляй меня стрелять!

— Даже если б я тебя послушал — думаешь, на этот раз они бы мне простили? Ты хочешь, чтобы из меня сделали донора?

— Нет, папочка, нет, они не сделают, я упрошу их, я буду умолять, они должны понять, что это моя заслуга, они не могут не учитывать, и им нужен учитель, только, пожалуйста, ПОЛОЖИ РУЖЬЕ!

— Лида, Лида, — вздохнул Лыткарев. — Что они с тобой сделали. И с нами со всеми.

Она опустила пистолет, вздрагивая от своего беззвучного, бесслезного плача.

— Прости меня, папа, — сказала она. — Ты прав. Они не станут меня слушать. Не хочу, чтоб ты мучался! — она вскинула пистолет и выстрелила почти в упор.

Тяжелый удар в грудь отбросил Николая Кондратьевича назад. Но, уже падая, он успел в последний раз нажать на спусковой крючок. Два ствола жахнули одновременно, снося Лиде верхнюю половину черепа.

От ее лица остались только губы и подбородок. Что-то скользкое и дурно пахнущее шмякнулось на щеку Сергею. Рука, державшая пистолет, разжалась, и оружие выпало на асфальт. То, что было некогда Лидой, растопырив руки и отвратительно дергаясь, медленно побрело по улице Ленина — мимо шарахнувшегося в ужасе Коржухина, мимо расступавшихся игнатьевцев, в сторону центра.