Читаем Четыре минус три полностью

Твои коллеги-клоуны расстраиваются оттого, что ты постоянно отменяешь назначенные выступления. Кроме того, в последнее время ты не особенно креативна. Ты невеселый клоун. Как долго это еще будет продолжаться? Ты уклоняешься от любых социальных контактов. Не отвечаешь на мейлы своих друзей… Дорогая, не кажется ли тебе, что ты перегибаешь палку? Твоя семья уже почти год как мертва. Каждый из нас ожидает, что вот теперь-то уж наверняка кривая поползет вверх, медленно, но верно…

Я была сражена. Сценарии, которые рисовала фантазия, показались мне более чем правдоподбными. Но моя потребность в тишине и одиночестве была слишком сильной. Все еще. И больше, чем когда-либо.

«Как же мне объяснить людям, что сегодня я чувствую себя еще хуже, чем почти год назад? Процесс скорби не описывается линейной зависимостью «постепенно лучше». Скорбь накатывает волнами. Ты сегодня можешь чувствовать себя на гребне, а завтрашнее падение может оказаться глубоким, как никогда.

Я сижу у своего психотерапевта. Вернер. Он занимается мной с тех пор, как я переселилась в Вену.

«Ты очень умный человек, — сказал он мне в начале терапии. — Но иногда ты бываешь уж чересчур умной. И соединяешь в голове вещи, которые вовсе не подходят друг другу. Моя задача эти узлы обнаружить и распутать их вместе с тобой».

«Кто же считает, что процесс скорби — это линейная зависимость?»

«Все! Каждый, кому пока не пришлось самому пережить, что это такое».

Вернер молчит. Мне знаком этот взгляд, которым он на меня смотрит. Взгляд, который ожидает большего.

Большей точности. Большего количества примеров.

Примеры…

Мне не приходит в голову ни один пример. Я не припоминаю ни одного имени. Никого, кто б утверждал, что моя скорбь протекает «неправильно». Я тоже замолкаю. Мое дыхание становиться активнее, слышнее. Я смотрю в никуда. Верный признак того, что я подыскиваю способ выразиться. Об этом мне рассказал Вернер, и я теперь сама обращаю внимание на это.

«Хотя… нельзя сказать, чтобы все, — признаю я. — Может быть… это я сама этого ожидала? Или на это надеялась? Может быть, это я и есть тот самый человек, которому нужно, чтобы процесс скорби постоянно возобновлялся и длился подольше?»

Вернер кивает.

Мой взгляд снова собрался ускользнуть в направлении потолка.

Там ничего нет. Время смотреть ральности в лицо.

«Можно мне прилечь?»

«Регрессионный уголок» — так я в шутку называю обитое мягким угловое пространство в кабинете Вернера, где располагаюсь. Среди мягких подушек, прислонившись к мягкой стене, мне легче раскрывать свои самые глубокие тайны.

«Порою я даже радуюсь, когда снова случается срыв. В итоге наступает полная ясность. Всем все со мной понятно, никто ничего от меня не требует. Но, знаешь, постепенно мне надоедает снова и снова списывать все на душевную травму».

«Использовать свое горе как отговорку — имеешь ты в виду?»

«Да. Как если бы Хели парил в небесах с огромным платежным поручительством в руках: «В ПОСЛЕДУЮЩИЕ ЧЕТЫРЕ ГОДА ЭТО Я ВО ВСЕМ ВИНОВАТ!»

И я могу это его поручительство везде обратить в деньги. Все уважают мое горе, считаются с моей болью. Даже я сама пользуюсь Хелиным платежным поручительством при случае, хотя я должна отдавать себе отчет, что за этим стоит».

Снова этот взгляд. Терпеливый. Поощряющий. Я продолжаю:

«Моя ориентация на результат. Мое неумение принимать помощь. Чувство, что я должна заслуживать любовь своих друзей. Моя потребность в покое. Мой страх оказаться несостоятельной. Все это присутствовало во мне задолго до несчастья. Смерть моей семьи сыграла роль лупы для всех издавна присущих мне страхов. Я стала чувствительнее и ранимее. Теперь мне гораздо труднее оттеснять эти проблемы на задний план. Но я больше не желаю списывать все на Хели. Или на свою травму. Я хочу эти проблемы разрешить. Я больше не хочу пользоваться платежным поручительством».

«Но, может быть, имеет смысл попользоваться им еще какое-то время. Для подстраховки?»

Вернер хорошо меня знает. Умеет меня подначивать. Он знает, что я склонна сделать пять шагов за один раз.