Читаем Четыре королевы полностью

Маргариту раздражало сопоставление между свадьбой Карла и Беатрис и ее собственной, а также разглагольствования о старшинстве над Людовиком. Карл ей никогда не нравился; она считала, что он удовлетворяет свое честолюбие за счет ее супруга. Со своей сестрой Беатрис она была едва знакома: та лишь вышла из младенческого возраста, когда Маргарита уехала, чтобы выйти замуж за Людовика. Когда стало ясно, что новобрачные не желают уступить Маргарите и отдать имущество, обещанное Раймондом-Беренгером, ее отношение к этой парочке резко ухудшилось. После свадьбы она стала сближаться с Элеонорой и Санчей; вернувшись в Париж, она дала понять всем придворным, что отдает предпочтение своей английской родне перед родственниками мужа.

Генрих и Элеонора, которых оповестили о свадьбе Беатрис постфактум, были потрясены. Разве мать Элеоноры, Беатрис Савойская, не давала слово, что сохранит эти замки для Англии? Разве король Англии не выдал ей четыре тысячи марок всего лишь год назад именно с целью укрепления этих самых замков? Разве Генрих и Элеонора не заплатили за обновление крепостей, которые теперь собирались занять французы? «Однако никто не высказал королю сочувствия и соболезнований по поводу этой потери и позора», — заметил Матвей Парижский. Его бароны никогда не одобряли выдачу ссуды матери королевы, так же как и безудержного гостеприимства, оказанного Генрихом во время ее визита. Они не доверяли Беатрис Савойской — как и прочим родичам королевы, и хронист презрительно упомянул, что графиня якобы сказала: «Я сожалею, что отдала своих дочерей (которых, применив существующее в Провансе простонародное выражение, она называла своими мальчиками) за этого короля и его брата».

Если Беатрис Савойская действительно такое говорила — а подобная прямота кажется весьма маловероятной, учитывая ее дипломатическое искусство, — она вскоре изменила мнение. Осложнения с новым зятем начались почти сразу же. Хотя Карл немедленно после свадьбы воспользовался услугами Ромео де Вильнёва как советника, и даже поощрил его, тещу он полностью отстранил от управления Провансом. Он притащил с собой целую стаю французских бюрократов, в основном казначеев и законоведов, чтобы разбирать и судить спорные дела в процессе передачи власти, а затем воспользовался их решениями для перехода прав, замков и денежных поступлений из рук Беатрис Савойской и других провансальских сеньоров в его собственные. В каждом принимаемом решении, в каждом разговоре, в каждом жесте новоявленного графа сквозило убеждение, что культура и общество в Провансе ниже, чем во Франции, и подданные должны быть благодарны ему за те улучшения, которые он производит.

Такое отношение никак не могло обеспечить ему приязнь местных жителей. Один из провансальских трубадуров, Бертран д’Аламанон, в былые дни часто навещавший приветливый двор Раймонда-Беренгера V, красноречиво определил разницу между ним и Карлом в подходе к правлению:

«К великой моей досаде и по принуждению мне пришлось полностью погрузиться в дела, которые от всего сердца ненавижу. Я должен думать о тяжбах и законниках, чтобы составить нотариальные акты; затем я слежу из окна за дорогой, не едет ли какой-либо гонец, ибо они прибывают со всех сторон, запыленные и измученные долгой верховой ездой… И если они приносят какое-нибудь глупое известие, я не осмеливаюсь порицать их. Потом они говорят мне: „Садись на коня, тебя ждут в суде, тебя оштрафуют и не простят, если заседание задержится из-за тебя“. Видите, до чего я дошел, мои сеньоры: я сам должен следить, хорошо ли меня держат на поводке: я предпочел лед луговым цветам, и не понимаю, что происходит со мною».

Беатрис Савойская не ограничилась жалобами — она удалилась в Форкалькьер и начала активно действовать против зятя. Марсель вышвырнул его чиновников из города. И Арль, и Авиньон изгнали представителей папы и стали на сторону Беатрис Савойской. Папа был вынужден вмешаться.