Читаем Четыре Блондинки полностью

– Дело в том, – напоминает он, листая записную книжку, – что именно это вы сказали мне вчера.

– Меня рвало сегодня утром.

– Понимаю.

Больше я ничего не говорю, просто сижу на стуле, постукивая ногтями по металлическому подлокотнику.

– Понимаю, – повторяет доктор П.

– И что же именно вы понимаете, доктор?

– Я вижу, вы снова повязываете голову.

– К чему вы это?

– Последние две недели вы носите головной платок и темные очки.

Я вымученно улыбаюсь.

– Ну… и что вы ощущаете, когда надеваете платок и темные очки?

– А что, вы думаете, я должна при этом ощущать, доктор?

– Почему бы вам не сказать мне?

– НЕТ, – отвечаю я. – Почему бы вам не сказать это самому?

– Хм, но тогда ваши визиты… утратят смысл.

Фу. Он такой ТУПОЙ.

– Так я чувствую себя защищенной, – говорю ему.

– От того, кто хочет вас отравить?

Иногда мне хочется убить доктора П. Честное слово.

Позвонил Д.У. Я с ним три месяца не разговаривала. Я его избегала.

ПОМОГИТЕ.

В детстве я писала это на всех моих книжках. Я обертывала их в светло-коричневую бумагу и сверху разноцветными фломастерами надписывала свое имя. Над i я вместо точек рисовала кружочки.

Д.У. знает слишком много.

Он, как всегда, звонит в самое неподходящее время. Как раз посреди «Истории Карен Карпентер», которую я смотрю, наверное, в сотый раз. Телефон звонит в тот момент, когда Карен наконец-то переезжает в собственную квартиру, а ее мать находит коробку со слабительным. У Д.У. именно такой слащавый голос, который я та-а-ак ненавижу.

– Привет, моя дорогая, – говорит. – Чем занимаешься?

– Ш-ш… Карен вот-вот соврет своей матери, что больше не станет принимать слабительное, а мать ей поверит. Представляешь, какая дуреха?

– А дальше?

– А дальше Карен захочет похудеть до семидесяти восьми фунтов, и за обедом в День благодарения с ней случится сердечный приступ, то есть ее, по сути, прикончит индюшатина.

– Как это невероятно… очаровательно, – замечает Д.У.

– Так чего тебе надо, Д.У.? – спрашиваю я. Это, конечно, ужас как грубо, но, может, если я буду грубой, он уловит намек и исчезнет еще на три месяца.

– А что потом собираешься делать?

– Потом? – переспрашиваю небрежно. – Думаю, нюхну порядком кокаина, проглочу успокоительное и звякну мужу в офис, а потом в десятый раз прогуляюсь с собакой и вспугну криком парочку фотографов. Что, по-твоему, мне еще делать?

– Знаешь, ты и вправду занятная, очаровательная девочка. Какая досада, что этого никто не понимает. Если бы только люди поняли, какая ты на самом деле.

«Меня на самом деле» больше не существует, но кому это интересно?

– Как думаешь, у моего мужа есть кто-нибудь? – спрашиваю.

– Да брось, дорогая. Зачем ему кто-то на стороне, когда он женат на одной из самых прекрасных женщин на свете? – Пауза. – Ты думаешь, он с кем-то крутит?

– Не прямо в эту минуту, – отвечаю, – но я как раз сейчас устраиваю проверку, чтобы убедиться, не свихнулась ли я.

– Вот видишь, – радостно подхватывает Д.У., – что происходит, когда теряешь связь со старыми друзьями.

– Мы не теряли связь…

– Вот поэтому-то я настаиваю на том, чтобы поужинать с тобой сегодня.

– У тебя есть какое-нибудь грандиозное предложение?

– Всего лишь маленький ужин вдвоем. Но по весьма достойному поводу. Только я освобожусь после восьми.

– Мне надо посмотреть. – Я кладу трубку, медленно иду через гостиную, вверх по лестнице, в ванную комнату. Все с себя снимаю, встаю на весы: 117 с половиной фунтов, из них 13 процентов жира. НЕПЛОХО. С утра я потеряла всего четверть фунта. Снова одеваюсь и иду вниз. Поднимаю трубку. – Д.У.?

– Слава Богу. Я думал, ты умерла.

– Это я отложила до следующей недели. Встретимся в половине девятого. У В. Но только с тобой. И НИКОМУ НИ СЛОВА.

Надеваю старые брюки от Дольче и Габбаны и спортивный джемпер от Ральфа Лорена, никакого бюстгальтера, и, входя в ресторан, вспоминаю, что уже три дня не причесывалась.

Д.У. сидит не за тем столиком.

– О-о-о… ты выглядишь так… по-американски. Так… великолепно. Я всегда говорил, что ты стопроцентная американская девушка. В тебе заключена самая суть американки.

– Ты не за тем столиком, Д.У. Я здесь никогда не сажусь.

– Нет, конечно. Но какие брючки, дорогая! Это та-а-ак важно. Я подумываю упаковать тебя во что-нибудь от Бентли.

– Бентли уже полвека не носят те, кому меньше шестидесяти.

– Я сделаю все, чтобы он вновь стал хитом. И он им станет, станет, станет! Сестрички С. носят только его.

Я закатываю глаза.

– Хочу мартини, – говорю ему, – у тебя, случайно, нет с собой таблетки?

– Какой? От аллергии? Я не знаю…

– А от них колбасит?

– Ох, милая моя, с тобой что-то неладно. Ты становишься похожа на маленькую Кортни Лав. Я бы та-а-ак хотел, чтобы ты подружилась с этими чудными, чудными сестричками С. Подумай только, какие вечеринки вы могли бы закатывать. О них бы шумел весь Нью-Йорк. Это было бы прямо как в старые добрые времена.

Ну почему я не могу быть как эти очаровашки С.?!