Читаем Четвертая рука полностью

Знаменитый хирург, к которому в эти минуты было приковано внимание всей страны, заметно нервничал и отвечал на вопросы кратко и раздраженно. Как выразился один из его коллег, — а именно рогоносец Менгеринк, редкостный кретин! — «глаза у Заяца блестели, как у пресловутого „сумасшедшего профессора“!»

Ранним утром перед той исторической операцией доктор Заяц, как всегда, бегал по окутанному предрассветными сумерками и покрытому раскисшим снегом берегу реки Чарльз. И вдруг застыл как вкопанный: из призрачного тумана вынырнула и промелькнула мимо него девушка, которая обогнала его так легко, будто он вовсе и не бежал, а стоял на месте. Упругие ягодицы бегуньи, туго обтянутые спортивными брючками, решительно удалялись от Заяца, напрягаясь и расслабляясь, точно пальцы, когда их сжимают в кулак. Ах, какая у нее была попка!

Прекрасной бегуньей оказалась… Ирма! Вот так получилось, что всего за несколько часов до ответственнейшей операции по присоединению кисти Отто Клаузена к левой культе страждущего Патрика Уоллингфорда доктор Заяц ощутил болезненный укол в сердце. Дыхание замерло у него в груди, а желудок свела такая боль, словно его ударили под дых кулаком или, скажем, бампером грузовика, развозящего пиво… Заяц согнулся пополам, обхватив себя руками, и тут к нему бодрым спринтерским шагом подбежала Ирма.

Доктор просто дар речи потерял от боли, благодарности, стыда, обожания, страстного желания — тут и слов-то не подобрать. А Ирма, заботливо поддерживая и обнимая доктора, повела его назад на Браттл-стрит, точно сбежавшего из дома ребенка.

— Вы совершенно обезвожены, — выговаривала она ему, — вашему организму необходимо пополнить запас жидкости. — Ирма прочитала бесчисленное множество книг о дегидрации организма и о тех «барьерах», которые любители бега, по мнению ученых, «регулярно разрушают», тогда как должны научиться «осторожно их преодолевать».

У Ирмы, что называется, «от зубов отскакивали» словечки, принятые в экстремальном спорте, а также эпитеты, связанные со все более ужесточающимися тестами на выживание и жизнестойкость (ей, например, очень нравилось слово «упертый»). Не меньше увлекалась она и теорией «есть, чтобы бегать» — сбалансированная диета, женьшеневые клизмы, бананы и зеленый чай перед пробежкой, а после нее — клюквенный коктейль.

— Сейчас домой придем, я вам омлетик из яичных белков сделаю, — ласково говорила Ирма доктору, у которого подкашивались ноги; он плелся с нею рядом, точно захромавшая скаковая лошадь. Впрочем, ничего особенно нового это к его облику не добавляло — один из его коллег как-то сказал, что доктор похож на тощего бродячего пса.

Короче, в звездный день своей профессиональной карьеры доктор Заяц до беспамятства влюбился в свою «ассистентку», внезапно превратившуюся в его личного тренера. Но сказать о своих чувствах не мог — он вообще слова не мог вымолвить. Хватая ртом воздух и надеясь как-то утишить боль в солнечном сплетении, он вдруг заметил, что Ирма крепко держит его за руку. Ногти у нее на пальцах были подстрижены очень коротко, короче, чем у многих мужчин, зато привычки грызть ногти она явно не имела. Вообще женские руки значили для доктора Заяца очень много. Если перечислить по возрастающей, чем пленила его Ирма, то перечень будет выглядеть так: живот, попка и, самое главное, руки.

— И все-таки вам удалось заставить Руди есть больше сырых овощей, — проговорил, задыхаясь, знаменитый хирург.

— А все арахисовое масло! — удовлетворенно заметила Ирма, которая с легкостью тащила за собой доктора, чувствуя, что могла бы и на руках его до дому донести — она точно на крыльях летела. Господи, он похвалил ее! Наконец-то он ее заметил! А у Заяца точно пелена упала с глаз.

— В этот уик-энд Руди будет у меня, — сказал он. — Может, и вы тоже останетесь? Мне бы очень хотелось, чтобы вы с ним познакомились.

Эти слова показались Ирме не менее убедительным доказательством расположения доктора, чем, скажем, страстное объятие — но об этом она пока могла только мечтать. Она даже пошатнулась, но не от того, что почти несла на себе доктора: предвкушение триумфа вызвало у нее минутную слабость.

— Мне нравится, если в омлет из яичных белков добавить немножко тертой моркови и капельку сливок, а вам? — спросила она, когда они подходили к дому на Браттл-стрит.

Во дворе Медея, присев, как раз делала очередную кучку. Заметив хозяина, трусливая собака жадно глянула на собственный кал и бодро потрусила прочь, всем своим видом говоря: «Фу, гадость какая! Разве можно находиться рядом с кучей дерьма?»

— Ну до чего глупая собака! — резонно заметила Ирма. — Только я все равно ее люблю.

— И я! — хрипло воскликнул Заяц, и снова по сердцу полоснула боль: Ирмино «все равно» довело его страсть до предела. Ведь и он точно так же относился к этой «глупой собаке»!