Читаем Чёт-нечет полностью

Х м у р ы й  м а т р о с (лениво оборвал песенника). Кончай, надоело.

А н а т о л и й (продолжая петь).

Х м у р ы й  м а т р о с (сел на койке). Заткнись, середняк!

А н а т о л и й (с вялой обидой). А тебе, значит, середняка не жалко. Середняку ни вершка не дают, а ты, значит…

Х м у р ы й  м а т р о с. Хватит. (Снова ложится.) Третий месяц не можешь репертуар обновить.

А н а т о л и й (выскочил в проход). Есть обновить! (Поет, паясничая.)

Жалко, других финских слов не знаю… Нет, Семка, подержи мои семечки, я ему в ухо дам: думай не думай, а придется по хуторам подаваться.

Х м у р ы й  м а т р о с (презрительно). Батрачить?

А н а т о л и й (мечтательно). Сала, может, пожрем!.. (Подошел ближе, понизил голос.) Слушай меня, есть задумка: найти бабий хутор. Ясно? Без мужиков. Два вдовьих хутора (широкий жест) — один тебе, другой мне! Гришку чистенького в работники возьмем.

Х м у р ы й  м а т р о с. Что дальше?

А н а т о л и й (возбужденно). Как что? Хозяевать будем! Да ты понимаешь, что значит русский матрос для финской вдовы… а то вековушки? Да это ж… (Слов не хватает, бьет себя в грудь.) Семка, подержи мои семечки, я их всех!..

Х м у р ы й  м а т р о с (холодно). Во-первых, тебе надо сначала отъесться… с картохи не очень-то. Ладно, допустим, найдешь такой хутор. Знаешь, чем кончится? Выпустят из тебя кишки чухонские парни, натянут на мандолину: «А ну, пляши!..»

А н а т о л и й (озабоченно оглядел себя, инструмент). Считаешь? (Нерешительно.) Тогда… может, в Бразилию?

Собеседник откровенно хохочет.

А чего? В газете сулили по тридцать гектаров земли каждому переселенцу…

Тот залился еще звонче.

(Совсем сник. После паузы. Почти шепотом.) Неужто обратно проситься?..

Собеседник угрюмо молчит.

(Выждав еще немного, истерически кричит.) И вернусь! Пускай расстреливают! Ну не могу я здесь каждое утро за баландой стоять! Что я — нищий! Я матрос первой статьи Балтийского флота! Рабоче-крестьянский сын!..

Х м у р ы й  м а т р о с (еще холоднее). Бывший матрос. Бывшей статьи. Нынешний сукин сын.

А н а т о л и й. Ну, ты! (Замахивается мандолиной.)

В барак вваливаются  м а т р о с ы, человек десять. Большинство пообтрепалось, одни обросли бородами, другие многодневной щетиной. Можно узнать  А л е к с е я  К о з у л и н а, он чисто выбрит, и  Г р и ш у: он все такой же беленький, чистенький, борода не растет. Матросы ввалились с шумом, гамом, у кого-то в руках газета, другие пытаются ее вырвать, тот не дает, вскочил на нары.

М а т р о с  с  г а з е т о й. Слухай, буду читать вослух!

Г о л о с а.

— Слухай сам! Есть пограмотнее…

— Гришка, залазь!

— Р-раз, взяли!

Беленький паренек, похожий на переодетую девочку, мигом оказывается на верхнем ярусе нар. Матрос неохотно отдает ему газету.

В бараке появился молодой человек в застиранной, залатанной гимнастерке. Это  В и т а л и й  Б у к л е в с к и й. Демонстративно никто на него не обращает внимания. Лишь Алексей подвинулся, чтобы тот мог сесть рядом с ним, но Виталий остался стоять между нарами.

Г р и ш а (читает). «Агония затянулась. От нашего ревельского корреспондента…»

Г о л о с а.