— Это не для их нежных ушей, — резко высказывается Александра и уютно устраивается в кресле так, чтобы свет падал из окна сзади и не высвечивал начинающую багроветь кожу носа и щек. Николай остается на ногах. Он принимается мерно расхаживать по залу, резко выбрасывая, словно кавалерийские команды, свои мысли.

— Май дарлинг! Мы должны продумать сейчас нашу политику. «Общественность» совершенно взбесилась. Бьюкенен и Палеолог ведут себя нелояльно. Я даже хочу написать Жоржи в Лондон, чтобы он, как король, запретил этому прохвосту якшаться с оппозицией. Может быть, я потребую его отозвать, но все равно останутся все эти жулики ноксы, хоры и другие… К сожалению, мы не успели договориться в прошлом году о мире с Вильгельмом, а теперь это уже невозможно. И Вилли и дедушка Франц объявили теперь всю Польшу под верховным владычеством Германии, они хотят там взять рекрутов на войну с нами — это не по-джентльменски и просто подло. Теперь я тоже буду хитрить с ними, как и они с нами…

— Но, солнышко, может быть, все-таки есть какой-нибудь шанс на мир с Германией и Австрией?! Ведь нам так нужно задушить оппозицию, а она, судя по докладам Глобачева и Курлова, растет как на дрожжах!

— Нет, дарлинг! Я пришел к выводу, что выход из войны нам сейчас опаснее ее продолжения. Во-первых, Антанта стала бы нашим открытым и злейшим врагом, предъявила бы к уплате все наши финансовые векселя… Ты помнишь, как крутился Барк, когда ездил в Англию, Францию и Америку! Поганые ростовщики так и вцепились в него мертвой хваткой! Только подумай! Британские шейлоки потребовали от нас перевезти им в качестве гарантии весь наш золотой запас!.. Якобы ради укрепления фунта стерлингов во время войны. А то, что валится наш рубль, им на это наплевать!

Нет, конечно, замирение с Берлином будет означать для нас финансовый крах и даже 10, 100 миллиардов золотых марок не спасут нас… — нервно дергается на ходу обычно флегматичный Николай. — Второе. Ты помнишь, как этот наглец Бьюкенен подбивал нас уступить оставшуюся половину Сахалина Японии за то, что ее дивизии прибудут на Западный фронт для спасения Вердена? Я его тогда оборвал, но нельзя исключить, что, если мы выйдем из войны одни, союзники подговорят японцев и те нападут на нас на Дальнем Востоке. Это было бы ужасно!

И, конечно, сепаратный мир сплотил бы воедино всю нынешнюю оппозицию, дал бы ей козыри на руки! Нет, сейчас я на него не пойду! Поэтому-то я и издал 12 декабря приказ, в котором поставил все точки над «и»…

— Но, солнышко! Нельзя так сразу обрывать доброе дело! Пусть наш посланник в Стокгольме ведет по-прежнему разговоры с болгарином Ризовым, худа от этого не будет! А я в письмах к дяде Густаву[14] и датскому Христиану пожалуюсь на Вилли, что он срывает хорошую возможность укрепить наши монархии и противодействовать черни… Но ради бога, не ходи как маятник перед глазами!

— Ты всегда права, май дарлинг! — ответил Николай и присел на стул подле ширмы, опершись локтем о хрупкий столик. Вынув портсигар, он спросил разрешения жены закурить и со вкусом вдохнул дым турецкого табака. — Сейчас главное — найти верных людей в правительстве, которые сумеют переломить в нашу пользу все построение врагов. Я спокоен за армию…

— Солнышко! А ты помнишь шашни Алексеева с этой скотиной Гучковым? Гучков начинял тогда всякими мерзостями Михаила Васильевича.

— Что ты, дарлинг! Михаил Васильевич дал честное слово, что переписки и встреч у них не было. Только Гучков писал ему, а это не запретишь…

— Нет, нет! Надо отделаться от Гучкова, но только как? Теперь военное время — нельзя ли придраться к чему-нибудь такому, на основании чего его можно было бы засадить в тюрьму? Вообще-то ему место на суку высокого дерева рядом с Кедринским[15] — за его ужасную речь в Думе… Я бы еще спокойно и с чистой совестью сослала Львова, Милюкова и Поливанова… Нам нужен кнут! Будь тверд, покажи властную руку! Сокруши их всех… Ты владыка, ты хозяин земли русской… Будь львом в борьбе против кучки негодяев и республиканцев…

Николай почувствовал, что сейчас может начаться истерический припадок у супруги. Он резко встал и твердо сказал:

— Да-да! Я скоро покажу им кулак! Протопопов докладывает мне обо всем, что готовится. Я их упрежу! Пока немцы на русской земле, я никаких реформ проводить не буду.

С восхищением Аликс смотрит на своего обожаемого Ники. А он, поместившись между нею и гобеленом «Мария-Антуанетта», выглядит молодцом, совсем так, как в день объявления войны Германии, в Зимнем на молебне.

— Да, моя армия, мои офицеры — они-то уж будут твердо за меня!.. Как в 905-м, когда нас уберег господь!.. Еще одно усилие, хотя бы маленький успех действующей армии против германцев, и я могу продолжить переговоры о мире, а затем свернуть шею оппозиции…

31. Поезд Могилев — Петроград, январь 1917 года