Читаем Честь и долг полностью

— Передайте полковнику, что удар пропадает… Немецкая проволока не повреждена, и если мы даже подойдем к ней, то под огнем пулеметов преодолеть не сможем! А где четвертый батальон? — спросил Румянцев.

— Немец страшный заградительный огонь ведет, — сообщил Глумаков. Четвертый батальон никак к первой линии подойти не может… А вы хоть бы до немецкой проволоки дотащились!..

— У нас много потерь! — коротко отрезал Румянцев. — А до немецкой проволоки еще триста шагов!

— Но начальник корпуса требует продолжать атаку!

Румянцев зло и горячо стал доказывать бессмысленность этой губительной затеи. Глумаков не взял на себя смелость продолжать такой разговор, а подозвал командира полка. Полковник принялся убеждать Румянцева вывести стрелков из укрытия и атаковать немецкие позиции. Командир батальона стоял на своем.

— Ну хорошо! — ответил наконец полковник. — Я переговорю с начальником дивизии. Вызовите меня через полчаса…

Батальонный был зол. На глаза ему попался лежащий на снегу Федор.

— А вы что здесь разлеглись?! — рявкнул подполковник. — Капитана Крылова унесли раненого, а он здесь лежит, отдыхает!.. Немедленно в роту, принять командование!

Федора словно ожгли кнутом. Он подхватился и, не скрываясь, в полный рост побежал в том направлении, где, по предположениям, было больше всего стрелков его роты. И лишь когда пуля чиркнула его по фуражке, пролетев буквально на волосок от головы, поручик согнулся в три погибели и перешел на шаг.

На своем пути Шишкин увидел настоящую мешанину из рот всего батальона. Но потери оказались меньшими, чем о них рапортовали взводные. Федор принялся собирать своих людей.

Группы солдат лежали в мертвой зоне холмистой гряды почти через равные промежутки. Стрелки курили, вели неторопливые разговоры, словно на бивуаке. Они считали, что сделали всю свою работу, которую начальство определило им совершить сегодня. Поручик чувствовал, что поднять их в новую атаку будет невозможно. Да и категоричного приказа батальонного на этот счет, слава богу, не было.

Солнце уже поднялось высоко, и снег под его лучами искрился по-рождественскому. Небо очистилось от облаков, и этот контраст между вчерашним мокрым снегом с дождем и сегодняшним веселым солнцем создавал настроение надежды и умиротворения. Как будто не было и обстрела, и перебежек по чистому полю под пулями и осколками снарядов, свежих воронок и лежащих фигурок по всему полю.

До Федора, чье ухо за годы войны привыкло к грохоту боя и научилось различать за ним человеческую речь, донесся обрывок разговора солдат. Рассудительно излагал что-то высокий и костлявый, с рябинками на лице стрелок.

— Что об этом говорить, разве нашего брата спрашивают?! Я дома учился, каждый день к Николаю Ивановичу ходил отдельно. Очень он меня за способности любил, я ведь ко всему сильно способный. Не то что какое простое, а и часы починить смогу. Все понимал и то теперь понял, что на войне не такие ноне люди нужны… Бессловесные… Вот и я в пехоте, что пес на охоте. На своре сижу, ничего не вижу… А для чего нам, к примеру, на немецкие окопы лезть, да еще через проволоку эту проклятую?! А?

— Не тоскуй, парень, нечего томиться. Сколько твоей судьбы уйдет самые пустяки… Молод ты больно. Война, вот она, весь мир рушит, так одна-то душенька, ровно семечко в мешке, не ворохнувшись, до господа бога доедет, али жив останешься… Жизнь-то сберечь трудно, но можно. Ты и сбереги, — отозвался бородатый солдат.

— А нам чево? Терять ее, что ли?! — вступил в разговор маленький солдатик в мешковатой шинели и явно большой для него папахе. — Небось наши господа помещики и спекулянты разные все останутся живы, а нас всех дураков немцы побьют да с голоду поморят…

— Первый полк правильно сделал! — снова вступил высокий, с оспинками. Они большевиков послушали, те знают, что делать…

"Однако, — подумал Федор, — что-то разговорились "серые герои"! Но в общем они и правы! Разве можно посылать полки в наступление на пулеметы и проволоку без подготовки гренадерами и артиллерией ясным днем?!"

В его мысли проник визгливый голос маленького солдатика:

— Хоть бы конец войны или бы конец света! Терпели-терпели и ожидали осень — может, замирение выйдет. Ан опять нет мира. Мы атакуем, а нас давно уж поджидают и истребляют как насекомую тварь, а начальству нашему за это награду дают… Пущай и дурь наша просветлеет…

Федор хотел было рявкнуть на смутьяна, но тут от батальонного прибежал стрелок связи и передал записку:

"Приказано отводить роты. Частями и незаметно от немцев. Румянцев".

Федор отдал необходимые команды, и рота цепью начала отходить к окопам. Немцы прекратили обстрел. Не то они решили сберечь снаряды, не то отдавали должное безрассудному порыву русских войск.