Читаем Честь и долг полностью

Эрдель, успокоившийся было после чтения телеграммы, хотя и объявлявшей о создании новой власти, но призывавшей оставаться на своих служебных постах, снова расстроился. Ему мерещились уже арест и заключение в крепость как слуги царя. Ведь туда, по свидетельству того же инженера-путейца, определили царских министров и управляющего железными дорогами Богашева. А начальника Северо-Западных дорог, арестованного в своем служебном кабинете, как поведал человек из Ржева, убили конвойные по дороге в Думу…

Эрдель еле дождался Лихославля, где кончался ржевский участок, и помчался в соседний вагон к своему прямому начальнику, коменданту свитского поезда подполковнику Талю, а с ним, не мешкая, к командиру железнодорожного собственного его величества полка генералу Цабелю. Цабель не осмелился принять решение сам, он велел пригласить генерала-историографа Дубенского и начальника канцелярии царя Штакельберга.

— Рассказывайте, что узнали! — приказал он Эрделю. Эрдель подробно изложил содержание телеграмм и свои разговоры с путейцем из Ржева.

— Знает ли об этом его величество? — спросил Дубенский Цабеля.

— Боюсь, Дмитрий Николаевич, что в императорском поезде некому доложить об этих телеграммах… Что делать, господа?

— Сергей Александрович, если мы доедем до Тосно без остановок, сможете ли вы с помощью солдат вашего полка занять станцию и удерживать ее до тех пор, пока оба наших поезда не повернут на ветку в Царское? — в свою очередь спросил Дубенский.

— А вы уверены, что в Тосно из Петрограда уже не наехали эти бунтовщики?.. Они могут быть с пулеметами… Подвергать священную особу императора такой опасности?

— Но что же тогда делать?

Пришли к выводу, что следует передать сигнал в царский поезд. Дубенский вызвался написать письмо лейб-хирургу Федорову, чтобы тот передал его через Воейкова царю. Тут же в купе, без каллиграфии, генерал-историк набросал карандашом сбивчивую записку:

"Дорогой Сергей Петрович, дальше Тосны поезда не пойдут. По моему глубокому убеждению, надо его величеству из Бологого повернуть на Псков (320 верст) и там, опираясь на фронт г-ла Рузского, начать действовать против Петрограда. Там, в Пскове, скорей можно сделать распоряжение о составе отряда для отправки в Петроград. Псков — старый губернский город, и население его не взволновано. Оттуда скорей и лучше можно помочь царской семье. В Тосно его величество может подвергнуться опасности. Пишу вам все это, считая невозможным скрыть, мне кажется, эту мысль, которая в эту страшную минуту может помочь делу спасения государя, его семьи. Если мою мысль не одобрите, разорвите записку".

С трудом нашли конверт. Как всегда в горячую минуту, его под рукой не оказалось. Время было уже около десяти. Литерный прибывал в Бологое. Решили оставить офицера с запиской здесь ждать царский поезд. Свитский отправился дальше по Николаевской дороге.

После столь верноподданнического акта генерал Дубенский ушел в свое купе и заперся. Его мучило беспокойство и неизвестность. Старый человек, он вдруг мистически решил, что своим поступком ввязался в судьбу царя. Ведь если разогнать выстрелами железнодорожного полка толпу бунтовщиков в Тосно и оттуда направиться в Царское Село, то путь стал бы на целые сутки короче. А что значат сутки в пульсации секундных стрелок революции? Генерал даже приложил разгоряченный лоб к холодному оконному стеклу. За ним, в этой снежной пустыне, где не только ночью — даже вечером не мелькало ни единого огонька, он снова искал и не находил правильного решения. Не в силах выносить одиночество в столь ответственную минуту, он вернулся в купе Цабеля.

Генерал приказал останавливаться на всех станциях, где есть телеграф. Его адъютант выпрыгивал из вагона и справлялся у телеграфистов, нет ли депеши в литерный поезд. Ждали ответа от Воейкова. Ответа не было. Конвою приказали бодрствовать и быть наготове.

Никто в литерном поезде не спал. Нервно ходили но коридорам из вагона в вагон, курили прямо в купе. За окнами проплывали яркие звезды, немые снега и леса.