— Нет, Мохан. Он не разрушил мою жизнь. Я ему не позволила. Если бы позволила, он бы победил.

— Ты права, — поспешно ответил он. — Права на все сто. — Он помолчал немного и продолжил: — Знаешь, до встречи с тобой, до встречи с Миной я правда верил, что Индия — величайшая в мире страна. Я знал, что в стране есть проблемы. Но, услышав твою историю, я… я… я словно спал всю жизнь и не замечал ничего вокруг. Не могу поверить, что никто не пришел тебе на помощь.

— Помню одну женщину из нашего квартала, — сказала Смита. — Мы с ее дочерью ходили в школу, но не дружили. Однажды мы с мамой встретили ее на улице; это было примерно через год. И она извинилась перед нами за то, что произошло. Мы были едва знакомы, но она плакала. «Неправильно это — то, что с вами сделали, — сказала она. — Мне очень стыдно. Мы должны были за вас заступиться». Нам было так важно услышать эти слова. Мама потом много лет вспоминала доброту этой женщины.

— Мне тоже стыдно. За свою страну.

Смита понимала, что Мохан хотел ее поддержать, а слова его призваны были ее утешить. Но ей было неприятно их слышать.

— Не надо менять свое отношение к Индии из-за меня, Мохан. Я вот больше не испытываю к ней неприязни. Уже нет.

— Как ты можешь так говорить? После всего, что мне рассказала?

Смиту захлестнула лавина воспоминаний: буйвол бредет по полю с венком из маргариток на рогах. Дети, собаки, куры и козы живут бок о бок в странном добрососедстве в деревнях, которые они проезжали. Женщины с глиняными горшками на головах идут по обочине и несут в деревню воду. Пожилые индианки в парке в Брич Кэнди бегают трусцой в сари и теннисных туфлях. Официант из «Тадж-Махала» дарит ей белую розу. Нандини и ее ревностная и нежная забота о Шэннон. Изуродованная рука Мины на спине Абру. Гордость Рамдаса за дом, который ему не принадлежал. Все эти трепетные мгновения тоже были Индией.

И этот мужчина, который сидел сейчас рядом с ней со слезами на глазах и разрывался между желанием ее утешить и желанием получить прощение — как он не понимал, что сама его непринужденная манера, его добрые и щедрые поступки, что он совершал не задумываясь, — все это, весь он тоже были Индией? Он позволил портье в «Тадж-Махале» донести ее чемодан. Он притащил мешки риса и дала в хижину амми. Он играл с Абру и Миной, он передразнивал своих коллег и смешил ее. И когда она поведала ему тайну, которая тяготила ее двадцать лет, и увидела в его лице чистую ярость и негодование, какая-то часть ее, что долго лежала окаменевшей, наконец освободилась.

— Не знаю, — ответила она. — Не могу сказать. Но это правда.

— И ты не жалеешь, что мне рассказала? Хоть и не собиралась?

— Не жалею.

Через какое-то время Смита встала, пошла на кухню и на пороге оглянулась.

— Можно кое о чем тебя попросить?

— Я сделаю это, Смита.

— Сделаешь что?

— Буду помогать Мине и ее дочери. Я уже решил каждый месяц присылать им чек. И буду заглядывать к ним, когда поеду в Сурат. Обещаю. Хоть и не представляю, как поеду туда без тебя, йар.

Она погрустнела.

— Да. Но мы будем продолжать общаться.

Он кивнул, но она поняла, что он не сказал из вежливости: он-то сдержит свое обещание, а вот она — вряд ли.

Глава тридцатая

Анджали прислала помощницу, чтобы та отвезла меня в суд. Я хотела взять Абру, но Анджали настрого запретила, ведь мы могли просидеть в очереди несколько часов, прежде чем нас вызовут. Помощница велела оставить Абру с амми, а та заворчала, что ей придется взять внучку на работу. Мол, ее хозяйка не любит детей.

Я не видела братьев с прошлого заседания суда.

Я очень боюсь.

Молюсь, чтобы Смита и Мохан-бабу тоже были там.

Надеюсь, что Бог будет там.

Не уверена, какому Богу молиться — мусульманскому или индуистскому.

Если бы Абдул был жив, он бы сказал, что Бог один и я должна молиться Богу справедливости.

Но если бы Абдул был жив, мне не пришлось бы идти в суд.

Что, если люди после смерти становятся пылинкой в глазу Господа?

Может, мне стоит молиться Абдулу?

Может, в смерти он сделает то, чего не смог сделать в жизни: спасет меня от демонов, с которыми мне придется столкнуться в суде?

Глава тридцать первая