Читаем Честь полностью

— Я плохо помню, — ответила она. — А твое?

— Это даже не воспоминание, — ответила Мина, — а скорее ощущение. Из детства я лучше всего помню чувство одиночества. Даже после рождения Радхи — это моя сестра — я по-прежнему чувствовала себя очень одинокой, хотя мы с ней были лучшими подругами. По вечерам, когда папа возвращался с полей, я ждала у входа в хижину и встречала его. А пока ждала, смотрела на вечернее небо. Слушала клич летевших домой птиц. И мне казалось, что у всего — у каждого колоска, камушка на земле, птицы в небе — есть в этом мире свое место. Его нет только у меня. Мое настоящее место, мой дом — внутри этого одиночества. Понимаешь?

— Да.

Мина улыбнулась.

— Я знала, что ты поймешь, диди, — сказала она. — Как только ты вошла в наш дом, я сразу поняла по глазам: проклятье одиночества не обошло и тебя. — Смита покраснела и отвернулась.

— Я говорю тебе это, потому что ты спросила про моего Абдула, — продолжала Мина тихим ровным голосом. — Он был волшебником. С момента нашей встречи я перестала быть одинокой.

— Как думаешь… Он бы поддержал тебя на судебном процессе?

Мина погрустнела.

— Он бы очень стыдился меня, диди. Он так хотел, чтобы наши семьи помирились. Когда мы узнали о ребенке, он настоял, чтобы мы пошли в дом братьев с большой коробкой сладостей. Он-то думал, они придут в себя, когда поймут, что он хороший муж. — Мина вдруг ударила себя по лбу. — Но я-то должна была знать!

— Знать о чем?

— Мой старший брат Говинд даже не пустил нас на порог. Сказал, что я и так навредила ему, выйдя за мусульманина. Но теперь, когда я забеременела мусульманским ребенком, пятно позора останется в нашем роду навсегда, на несколько поколений. Он взял коробку сладостей, которую мы принесли, и бросил на землю у дома. Сказал, что даже бродячим собакам не даст к ним притронуться.

— Поэтому они…

— Да. Эта коробка сладостей стала смертным приговором Абдулу, диди. Просто тогда мы этого не знали. Разве можно предположить, что человек способен на такое зло? Всю свою жизнь я любила братьев всем сердцем и душой. Даже когда болела, вставала и им стряпала. Я видела, как мать служила отцу до самой смерти. Я считала заботу о братьях своим долгом. Но прямо скажу: не воспринимала это как обязанность. Я делала это из любви. Каждую лишнюю рисинку, крупинку сахара, кусочек мяса — все им отдавала. Даже забирала еду у своей любимой сестренки и отдавала Арвинду и Говинду. А когда Радха жаловалась, объясняла, что они мужчины, им нужна сила. Откуда же мне было знать, что они меня так ненавидят?

— Может, поэтому они и не хотели, чтобы ты выходила за Абдула? Невыгодно терять служанку.

Мина понизила голос и украдкой покосилась на дом амми.

— Не только в этом дело. В нашей деревне мусульман ненавидят, понимаешь? Считают их самыми низшими, недостойными. Они же говядину едят, диди.

— Понимаю, — ответила Смита, чувствуя, как внутри закипает раскаленная ярость.

Мина оторопела.

— Ты тоже ненавидишь мусульман?

— Я? Нет. Вовсе нет. Среди моих лучших друзей есть мусульмане. — Смита безрадостно рассмеялась, зная, что Мина не поймет иронию. — Я забыла, ты приняла мусульманство после свадьбы?

— Хотела, из уважения к мужу. И амми хотела. Но Абдул мне не разрешил. Он хотел, чтобы наша семья была как сама Индия. Индуистка и мусульманин, живущие бок о бок.

Смита уставилась в землю. Рассказа Мины было достаточно, чтобы осознать примерный масштаб ее горя и потери, и Смита наконец поняла, какой ущерб нанесла смерть Абдула. Молодой человек — скорее всего, неграмотный — не стыдился своего межконфессионального брака, а гордился им. Он воспринимал себя и жену как символы новой Индии, а своего будущего ребенка считал посланником новой нации. Он ни на кого не держал зла, был лишен предрассудков и не мог вообразить всю глубину презрения и ненависти, которые испытывали к нему и ему подобным его шурины. Не мог предугадать, как они исходили ядом, считая, что Мина навлекла на них страшный позор и бесчестье.

Будь она там, она бы им сказала, подумала Смита. Она бы их предупредила. Тогда они бы поняли, что старая Индия, подпитываемая не только политической и географической смутой раздела, но и бесконечными реками ненависти, разделявшими ее граждан, непременно восторжествует. Она всегда одерживает верх.

— Думаешь, вы выиграете процесс? — спросила она, желая убедиться, что ее цинизм не оправдан. Она ведь так давно уехала из страны. Может, хоть система правосудия тут изменилась к лучшему?

Мина смотрела на нее единственным здоровым глазом не мигая.