Читаем Честь полностью

Смита резко вскочила и так же резко села. «Это просто смешно, — подумала она. Ведешь себя как суеверная идиотка, над которыми любит смеяться папа. Как те, что видят образ Христа на горячем бутерброде с сыром. Разве это ожог? После всего, что ты видела, — разве это ожог? Да как тебе не стыдно преуменьшать страдания Мины! Возьми себя в руки. Достань книгу из чемодана, отвлекись. Посиди спокойно, дождись самолета. Холодная стерильная атмосфера самолета всегда начисто стирает из памяти жаркие, влажные, зловонные города, которые ты покидаешь. Ты знаешь это, потому что так было сто раз. Самолеты придумали специально для того, чтобы ты забыла дом».

Дом. Неужели она только что подумала о Мумбаи как о доме? Всю жизнь она презирала этот город и ненавидела его. Считала его городом злых людей, подобных Сушилу. Но разве не тот же город породил Мохана? Разве не в Мумбаи появился на свет и вырос ее отец, человек добрый и честный? Неужели ненависть к Сушилу ослепила ее и заставила забыть об этой главной истине?

Смита вдруг услышала смех. Рохита и свой собственный, Чику и Ананда, мальчика, который жил от них через дом. И сестренки Ананда. Как ее звали? Кажется, Тинка. Она услышала смех других детей из их района — христиан, парсов и индуистов. Все они собирались во дворе их дома и смотрели наверх, в небо, где взрывались фейерверки. Папа, как всегда, потратил несколько сотен рупий и купил детишкам фейерверки на индуистский праздник Дивали. И это тоже была Индия — невозмутимая, светская, где никто и глазом не повел, глядя на смешение традиций и вероисповеданий.

Воспоминания нахлынули лавиной, как монетки, посыпавшиеся из игрового автомата. Мумбаи, затопленный дождем в сезон муссонов, и незнакомые люди, помогающие друг другу на улицах: мужчины тогда отдавали женщинам свои зонтики, прохожие спасали людей, застрявших в автобусах и поездах далеко от своей станции, домохозяйки поили всех горячим чаем, подростки шли по пояс в воде за продуктами для пожилых соседей. Смита хоть и была совсем маленькой, но чувствовала дух товарищества, охвативший весь метрополис.

«Окажись там Мохан, он бы тоже помогал», — подумала она, и ей вдруг захотелось узнать его с этой стороны, увидеть настоящего Мохана, а не того, каким он открылся ей в этот напряженный, взрывной и короткий отрезок времени. Ей хотелось узнать его в обычной жизни: какие фильмы он любит? Мастерит ли что-нибудь? Какое его любимое блюдо? А размер ноги? Мохан, скромный герой повседневности. Мохан, который сейчас ждал ее снаружи и будет ждать до тех пор, пока в небе не растворится след от ее самолета. Смита знала, что нельзя любить Мохана и не любить Индию; нельзя любить Индию и не любить Мохана. Мохан впитал в себя все лучшее в этой стране. А Индия, подарив ей Мохана, словно возвращала долг за все, что когда-то у нее отняла.

Смита осеклась. «Довольно этой сентиментальной ерунды, — подумала она. Ты не из тех, кто жертвует работой и индивидуальностью ради мужчины. Опасная Индия — феодальная, традиционная, патриархальная — пытается сбить тебя с толку. Ты так долго трудилась, чтобы чего-то добиться в жизни, и сейчас рискуешь все потерять ради мужчины, с которым едва знакома».

Но должно же быть в жизни что-то еще, помимо бесконечной гонки? Что-то еще, кроме самореализации, амбиций, успеха? Что плохого в том, чтобы связать свою жизнь с другим человеком? Неужели пятидесяти лет процветающего капитализма хватило, чтобы начисто стереть все, чему учили восточные философы несколько тысячелетий — что все в жизни взаимосвязано и взаимозависимо и иногда нужно идти на жертвы? Смита вспомнила, как пыталась приободрить маму на сеансах химиотерапии рассказами о своих путешествиях и приключениях. Мама, конечно, всегда гордилась ее достижениями. Но иногда в ее глазах сквозили грусть и смущение, словно за внешней бодростью дочери она сумела разглядеть, как ей на самом деле было одиноко.