Она постаралась устроить его как можно удобнее, положила под голову подушку. Голова его оказалась до странности тяжелой и в то же время легкой. Он издал короткий стон, приглушенный и какой-то нечеловеческий, словно в груди у него был ком, а в горле застряла еще одна пуля. Струйка крови потекла у него из ноздрей. За свою жизнь Джамиля навидалась всякого, тем не менее, глядя на умирающего, она неожиданно для самой себя ощутила приступ ужаса.

Милосерднее всего помочь ему умереть, решила она. Даже лошадь со сломанной ногой заслуживает достойной смерти. Для человека в таком состоянии будет достаточно щепотки сушеного болиголова. Старый добрый яд. Удивительно, как часто люди принимают болиголов за дикий укроп, фенхель, беззаботно жуют зеленые травинки, а после никто не может догадаться о причине их внезапной смерти. Местные жители называют болиголов «дыхание шайтана», но Джамиля придумала название лучше: «пурпурный туман». Если бы только ей удалось заставить раненого проглотить щепотку болиголова, он погрузился бы в сладкую дремоту, от которой уже никогда не очнулся бы. Два раза в жизни Джамиля была близка к самоубийству: после того как похитители вернули ее отцу, сохранив ее девственность, но навсегда покрыв ее позором, и после того, как Эдим попросил руки Пимби. Но каждый раз она отказывалась от своего намерения: страх после смерти попасть в ад и желание еще раз увидеть восход солнца пересиливали отчаяние.

Джамиля расправила плечи и тряхнула головой, отгоняя печальные воспоминания. Быть может, этот человек тоже найдет в себе силы жить дальше. Надо осмотреть его раны. Ловко разрезав одежду, она раздела его донага. Он был так худ, что она едва не заплакала: таким беззащитным, уязвимым показалось ей это окровавленное тело с выступающими под кожей ребрами. Ран было три: одна пуля вошла в ногу, вторая в плечо. Но наибольшую опасность для жизни представляла третья рана. Пуля застряла около позвоночника. Ему стреляли в спину.

Джамиля провозилась с ним весь день. Раненый стонал от боли, но ей все же удалось вытащить две пули. Точнее, две с половиной: третья, застрявшая под его правым коленом, разлетелась на осколки. Джамиля решила, что кромсать ногу не стоит. Если он выживет, то сможет жить и с осколками. Только вот таким, как прежде, он уже никогда не будет. Это она знала точно. Подобно минералам и драгоценным камням, пули имеют душу и, входя в человеческое тело, отдают ему частицу этой души.

После того как на небе погасли последние отблески заката, Джамиля задремала в кресле у его постели. От неудобной позы у нее затекла шея. В эту ночь, как и прежде, она ощущала неприятное стеснение в груди, и ей словно не хватало воздуха.

Ее разбудил стон раненого. Он хватал воздух ртом, словно рыба, вытащенная на берег. Она смочила носовой платок и увлажнила его пересохшие губы.

– Еще, умоляю!

– Нет, – мягко возразила она. – Больше нельзя. Потом я дам тебе еще воды.

Раненый выругался, с трудом выплевывая слова. Он весь пылал от жара, то впадал в забытье, то вновь приходил в сознание. Джамиля не знала, что он за человек и какие грехи отягчают его совесть. Впрочем, это не имело значения. Каков бы он ни был, она все равно попыталась бы его спасти. Наверное, он женат, у него есть дети. Если он умрет, будет ли кто-нибудь горевать по нему?

Стараясь не шуметь, Джамиля скатала ковер и открыла дверь-люк, ведущую в подвал. Ей надо было приготовить отвар, отгоняющий сон, отвар, который она собиралась выпить сама. Она бросила взгляд на раненого. Скорее всего, он не проснется несколько часов. Джамиля спустилась по лестнице на несколько ступенек и, поддерживая кончиками пальцев крышку люка, осторожно опустила ее. Снова раскатать ковер она не могла, но, по крайней мере, открытый люк не будет бросаться в глаза. Если раненый проснется, он решит, что хозяйка пошла собирать хворост.

В тот момент, когда крышка опустилась на место, контрабандист открыл глаза. Затуманенным взором он обвел хижину, вглядываясь то в аккуратно сложенную поленницу, то в висевшую на стене винтовку. Наконец взгляд его остановился на крышке люка. Странное выражение мелькнуло на его лице, он вновь провалился в лихорадочный сон.

Эсма

Лондон, апрель 1978 года

Я закрываю за собой дверь и облегченно вздыхаю. В последнее время эти полуночные побеги вошли у меня в привычку. После того как все засыпают, я запираюсь в ванной. Зажигаю свечу и наблюдаю, как мое отражение в зеркале изменяется в колеблющихся отблесках огня. Мое лицо, лицо пятнадцатилетней девчонки, мало меня интересует. Мне хочется увидеть то, что скрывается за внешней оболочкой, увидеть свое другое «Я», присутствие которого я так отчетливо ощущаю.

Почти все мои знакомые девочки имеют собственные комнаты и могут уединяться, когда им этого захочется. Я этим благом не обладаю. Если я позволю себе запереться в комнате, которую делю с младшим братом, мама решит, что я спятила. Поэтому я так люблю ванную – единственное место, где можно остаться наедине со своим телом и своими мыслями.