Читаем Черный огонь полностью

"На Россию, очевидно, рассчитывать нельзя. Были Штюрмер и Протопопов, теперь имеются ваши крайние левые. Мотивы и словесные формулы изменились, сущность деятельности осталась та же. Чем раньше западные демократии поймут это, тем лучше. Очевидно, вас надо списать со счета и рассчитывать на собственные силы. Вас заменит Америка, и это к лучшему, так как со старой американской демократией у нас найдется и общий язык, и взаимное понимание. С вами же..."

"В этих условиях понятно, почему я поторопился уехать с английского фронта".

Но, вернувшись из армии в Париж, автор попал как в полымя. "Вы знаете, говорили ему, - мы войны не хотели; мы до мозга костей миролюбивы, такими были, такими и остались. Мы ввязались в войну из верности нашим обязательствам к России. И теперь, когда у нас нет семьи без траура, когда наши богатства растаяли, культурнейшие департаменты наши в развалинах и нет числа нашим жертвам, - вы же нас бросаете и начинаете брататься с нашим врагом. Как это назвать?"

Непонятно, каким образом внутренняя Россия, каким образом русское свободное правительство может так "выдавать честью" русских за границею, выдавать, конечно, прежде всего своих офицеров и солдат там, но и затем всю интеллигенцию. Это говорит о полном распаде России, о том, что она потеряла единый нравственный центр в себе и не представляет сколько-нибудь морального лица. И хочется закричать туда, за границу, что так поступает с ними только русское дряблое правительство, которое ничем не управляет, а только топчется на месте, а отнюдь не русский народ, который своих не выдает. Французы и англичане говорили автору, что даже во Франции, не говоря уже об Англии, социалисты составляют ничтожную частицу нации, и что не может быть иначе и в России. А потому Россия бесхарактерно и безвольно подчинилась выкрикам партийных горсточек людей, и правительство русское следует не воле народа, а демагогии столицы. Как англичане, так и французы не доверяют прочности нашего коалиционного кабинета, и не доверяют потому именно, что мы позволили свергнуть первое Временное Правительство, совершившее революцию, не дождавшись Учредительного Собрания.

"Ваш режим непрочен, - говорили мне. - Допустим, что мы вступим в новое соглашение с новым вашим полусоциалистическим правительством. А если его через 6 месяцев сметут обстоятельства, как смели они первое Временное Правительство, то во что превратится это теперешнее наше соглашение с вами, и вся международная жизнь, - если нет преемственности обязательств.

В этой аргументации главное - это сомнение в прочности нового строя, государственного и идейного".

Силы и постоянства - вот требование момента, требование и для России, требование и международное. Удивительно, что в самом Петрограде правительство почему-то не слушает голосов порядка и борьбы с анархией, а находится под каким-то гипнозом голосов анархических. Сколько в апреле ходили толпы народа и части войск с криками и с плакатами - "Доверие Временному Правительству", сколько в мае месяце кричали на улицах: "Долой Ленина". Но все эти народные воззвания ничего не сделали. Правительство само почему-то не берет той силы, какую ему вкладывают в руку, - и все стряхивает с себя всякие остатки значительности. В Петрограде распоряжается Берлин, вот в чем дело. Мы ничего не можем сделать с Берлином на своих улицах, как с ним ничего не могли сделать в Варшаве перед первым разделом Польши. В Польше тоже из каждого угла, улицы и дома кричали изменники: "Не позволям". И наша теперешняя свобода и теперешние уличные митинги похожи на погубившее польскую "Речь Посполитую" liberum veto.

Неужели Россия перелицовывается в Польшу последних лет ее истории и судьбы. Где же русский человек? Где же русский дух?

Обыватель

"Новое время". 10 июня 1917. No 14799.

ЗАМЕТКИ О НОВОМ ПРАВОПИСАНИИ