Читаем Чёрный Яр, 13 полностью

– Ну, – уклонилась Женька от ответа на основной вопрос, – не то, чтобы… Я на прикладном отделении училась. Художник по текстилю. Владею всеми основными ремёслами, связанными с этим направлением – и ткачеством, и набивкой, и художественной вышивкой и компьютерные программы расчёта карт-схем по фабричной печати рисунка тоже знаю… А работала в студии. Занималась в основном батиком, росписью по шёлку. Заказы, мастер-классы… Не скажу, – улыбнулась она, – что творчество моё было таким уж свободным… Мастерская принадлежала не мне. Но всё равно работать там было сплошным удовольствием! До сих пор вспоминаю эти дни с ностальгией… Бывшая владелица мастерской, кстати, сейчас у меня… – художница замялась, – гостит…

– Это та разбитная бабёнка, котора в морковный цвет крашена? – проявила осведомлённость Тырлыковская. – И котора с двумя детями притащилась? От неё, что ли, прячешься?

– Нет! Что вы! – возмутилась Женька. – Она моя подруга, я очень рада её приезду. Там… просто… кроме неё…

– Ладно-ладно! – именинница подняла бокал. – Давайте не будем о грустном. У вас такая интересная профессия, Женя. Я вам ужасно завидую! Как жаль, что вы были вынуждены так надолго её оставить. Это просто преступление на мой взгляд – связывать художнику руки за спиной! Слава богу, Август Францевич – человек широкого кругозора и свободных взглядов, у него вы сможете и работать, и творить. Помнишь, Маша, Зайцевского? Велимира Станиславича?..

– Как же ж… Эт тот, что кажный день с яру Волгу малевал? В труселях?..

– … Ведь только благодаря покровительству директора нашего музея он не спился, смог вернуться к живописи. И его лучшие работы созданы именно в тот период…

Последние её слова заглушил нарастающий грохот мотоцикла.

– Никак, Тёмка? – констатировала Зинаида Семёновна, когда мотор закудахтал напротив ворот и, дважды взрыкнув, замолк.

Дина Владимировна кинула взгляд на покрасневшую Женьку и, гостеприимно улыбаясь, поднялась навстречу гостю. Тот весело поздравил её огромным букетом роз, пожелав неизменного цветения, и увесистым пакетом, заглянув в который хозяйка ахнула от восторга:

– Боже! Мальчик мой, ты такой внимательный! И как только угадал!

– Но ведь угадал? – подмигнул он, довольный произведённым впечатлением.

– Я мечтала о собрании Шмелёва уже лет двадцать! – Дина Владимировна взяла в руки толстый том с золотым обрезом. – Какое прекрасное издание! Такое я точно никогда не смогла бы себе позволить со своей пенсией…

– На здоровье, – Артём плюхнулся на свободный стул. – Прошу меня заранее извинить, милые дамы, я ненадолго. Сегодня, как назло, случились неотложные дела…

– Ради бога, Тёмочка! Как скажешь! Что тебе с нами, старухами, рассиживаться… Но без ужина не отпущу! Баранья нога удалась превосходно. Кусочек?.. Не говоря уже о Машиных пирогах! Впрочем, они всегда безупречны… Вот, Женечка не даст соврать.

Женечка вяло ковырялась в тарелке. Присутствие Артёма безотчётно её смущало. А его показная отчуждённость заставляла чувствовать себя не просто виноватой, а почему-то круглой дурой. Хотя, собственно, в чём она провинилась?.. Нет, не так: почему он на неё так действует? Она что – влюбилась? И снова, видать, не в того… Странный он парень.

– Да, – промямлила она, – безусловно. В пирогах баб Маню никто не переплюнет, здесь она настоящий асс… – и вскинула глаза на Артёма, надеясь поймать его взгляд.

Но тот в её сторону даже не смотрел. Он был всецело поглощён бараньей ногой и светской беседой: тему художника Зайцевского, прерванную было приходом нового гостя, с воодушевлением возобновила Тырлыковская. Баб Маня, со свойственной ей категоричностью, принялась бичевать основной порок несчастного.

– Милая моя, – улыбалась её безапелляционным сентенциям Дина Владимировна, – мне кажется, людям творческим и, в особенности, если они ещё и талантливы, можно извинить некоторые слабости. Ту же, к примеру, приверженность зелёному змию. Их тонкую душевную организацию ранит грубая реальность, и алкоголь, зачастую, наиболее распространённое в данном случае обезболивающее. Да, он выпивал, но…

– Выпивал? – возмутилась Тырлыковская. – Пил, как лошадь! Он того «обезболивающего» стока за жизнь принял, что и зубами, мабуть, не маялся… Не надо мне втулять про его тонку рганизацию – тожа, нашёлся мученик! Чего им мучаться ныне, страдальцам этим? Малюють закаты да слезами горючими умываются… Можа, война ныне или голод? Можа, разруха да мор? – Тырлыковская со звоном швырнула вилку об стол. – Чего они видели, чего пережили, мать их за ногу, чтоб страдать?.. Внук от у меня… Пятнадцать лет пацану, в городе живёт – тожа, етить, страдалец. На антидепрессантах сидит, дочка проговорилась. Учиться у него сил нет, работать – желания. В стрелялки режется целы дни да родителям истерики закатывает. Жрёт да спит вдосталь. А поставь его к станку в ночную смену в промёрзшем цехе, да выдавай пайку чёрствого хлеба на день с кипятком – что тогда с ним станется, с инвалидом этим?..