Кофи овладел собою. Взял девушку за руку:

— Постой… Дело совсем не в нас. Чтото происходит, чего никто не понимает.

Вот мы и вымещаем друг на друге. Ты меня тоже извини. Я погорячился. Просто понимаешь… Как бы тебе это объяснить? Моему народу пришлось при жизни одного поколения преодолеть пропасть. Между общинно-племенным строем и социализмом. К тому же от социализма вскоре тоже пришлось отказываться. Можешь себе представить, как я на занятиях по политологии в институте сижу? У всех общинно-племенной строй ассоциируется с каменным веком, а у меня — с родной деревней. Понимаешь, Кать?

— Понимаю.

Она смотрела на него во все глаза.

— Ну так вот. Множество предрассудков, обычаев еще свято чтутся моим народом. И даже я, несмотря на образование и долгую жизнь в цивилизованном обществе, не могу от них отказаться. Ведь я вождь. Я не могу отказаться, когда колдун требует, чтобы я носил приличествующие вождю амулеты. Не могу отказаться, когда колдун требует, чтобы я вовремя приносил жертвы Солнечному богу.

Мне приходится держать для этого засушенные тропические растения. Причем именно на полу, как того требует древний обычай. Пойми, Катенька: вождь не имеет права презирать свой народ. Царь нищих не должен играть в теннис и ездить в лимузине.

Катя потянулась к его губам. Обвила его шею. Перед ней стоял настоящий вождь. Кофи был прекрасен. Рослый и плечистый, рассуждающий по-европейски, он подарит своему народу лучшие достижения цивилизации.

— Я тебя люблю, — прошептала девушка.

— Я тебя люблю, — отозвался вождь.

Их губы слились.

— Мне правда пора, милый.

— Как отец? — спросил Кофи. — Кошмар?

— Кошмар, — подтвердила она. — Постарел лет на десять.

— Как же он на работу ходит?

— Он после выходных еще не работал, — сказала Катя. — Ему сегодня на ночное дежурство. Не знаю, как он выдержит там в неизвестности. Я-то отпуск взяла.

19

После Катиного ухода Кофи оделся и спустился в вестибюль. Подойдя к этажерке с почтой, порылся в отсеке "Д".

Дальтон, Дантес, Делакруа, Диамонд…

Мелькали авиаконверты с яркими марками африканских и южноамериканских стран. Чем беднее страна, тем пестрее марки. Доде, Долорес, Дуррес, Дюк…

Так, теперь назад…

Вот она! Серый мелкий листок совершенно затерялся среди броских конвертов. Повестка в милицию преспокойно дожидалась, когда адресат заберет ее. Его приглашали в такой-то кабинет 15 сентября.

«Но сегодня именно пятнадцатое, — подумал молодой вождь. — Уже семь часов вечера. Следователь ужинает в кругу семьи».

Кофи сунул повестку в карман и вышел на улицу.

Тут одно из двух. Либо повестку должны были вручить ему в руки еще утром, либо назначить другой день. С почтальоном все ясно, почтальон не обязан разносить корреспонденцию по комнатам. Но чем думал следователь? Должно быть, не головой.

Обнадеженный таким выводом, Кофи дошел до метро, спустился по эскалатору и сел в поезд.

20

Василий Константинович Кондратьев брел на работу. Ему было пятьдесят шесть, но выглядел он на двадцать лет старше.

Будто вмиг сравнялся возрастом со своим отцом. Когда он нашел свою мать мертвой, то сразу в глубине души понял: его отец также давно мертв.

Едва он узнал об исчезновении жены, как почувствовал: «Все, Лены нет в живых». До находки останков Любови Семеновны еще трепыхался в груди слабенький огонек надежды, что отец с матерью живы, что о причине своего исчезновения они расскажут сами.

Теперь Василий Константинович понимал: если кто-то из его семьи не возвращается домой, — значит, все. Конец.

И этих «кто-то» осталось три человека.

Он, старый полковник, который чемто прогневил Господа. И двое детей, которых он не знает, как защитить. Он обреченно подумал: "Кто следующий? Я?

Катя? Боря?"

Мир поплыл перед его глазами. Прохожие, автомобили, дома, вывески, фонарные столбы — все это смешалось, изогнулось и стало опрокидываться на беспомощного полковника. Чтобы добить окончательно.

Он сцепил зубы. Напряг все мышцы.

Не позволил уйти зрению из глаз.

— Стоять, — проскрежетал он сам себе. — Стоять!

— Что с тобой, милок?

Кондратьев устоял. И обернулся. Сухонькая старушка сзади готовилась подхватить его, если он начнет падать. Даже авоську свою она уже повесила на локоть, чтобы освободить морщинистую ручку.

Их обтекали потоки сильных, молодых, смеющихся людей. Они со старушкой были невидимой преградой для этих потоков. Так река равнодушно охватывает двумя рукавами остров.

«Нужно спасти тех, кто остался, — пронеслось в голове. — Жизни Бори и Кати зависят теперь только от меня!»

Василий Константинович схватил морщинистую ручку. Припал к ней губами.

— Спасибо, мама, — вырвалось у него.

Старушка вздрогнула. Лишь сейчас она увидела, что этот «старик» годится ей в сыновья.

Она все более убеждалась в этом, глядя в спину удаляющемуся Кондратьеву. С каждым шагом походка его делалась тверже, а отмашка рук — решительнее.

21

Катя шла от Кофи в глубокой задумчивости. «Вождь не имеет права презирать свой народ, — стучали в голове гордые слова. — Царь нищих не должен играть в теннис и ездить в лимузине».