Читаем Черные пески полностью

А все-таки жаль, что они уезжают, подумал Шурка, доставая потник. Закрутят Артемия армейские дела, будет рядом побратим – и вообще про Демаша-младшего не вспомнит.

***

Снова был Моррин, и в огромном зале кружились бело-голубые пары. Музыка становилась то громче, то тише – словно волны накатывали. Княжич встал на цыпочки, пытаясь найти среди танцующих рыженькую Веталину. Но мимо, мимо, мимо летели пары, все быстрее, и уже кружилась голова, и музыка гремела просто нестерпимо. «Орел-покровитель!» – выдохнул Митька и тут же укорил себя за кощунство. Стало тихо, танцующие расступились, и в центре зала княжич увидел девушку в голубом. Она стояла к нему спиной; рыжие кудри спускались ниже пояса, цеплялись за кружева на юбке. Митька хотел подойти, но его как приморозило к полу. Стремительно холодало, и уже кололи кожу острые иглы снега. «Подождите, я же не Грей! – неизвестно кого попросил Митька. – Я замерзну!» Слова льдинками пристыли к языку, так и не прозвучав. «Я не Грей», – еле шевельнул губами. Девушка точно услышала и обернулась – очень медленно, отводя от лица тяжелые пряди волос.

Это была не Веталина. В роскошном бальном платье перед Митькой стояла Лисена. Совсем близко: руку протяни – и дотронешься до рыжих кудрей.

– Я не Грей, – просипел окоченевший Митька.

– Конечно, – согласилась Элинка, подходя еще ближе. – Ты – Митенька.

Княжич вдруг оказался в кресле, придвинутом к жаркой пасти камина. Лисена – уже в простом темном платье – сидела на подлокотнике и гладила Митьку по голове. Пахло от ее ладоней мамой – розовой водой и ванилью. Рыжие волосы падали Митьке на плечи, спускались на колени, укрывая одеялом – самым теплым на свете. Княжич запустил в кудри руки, чувствуя, как быстро они отогреваются. А волосы все струились, закрывая и укутывая Митьку, – рыжие волосы, напоминающие о лете. Разморило, и, уже засыпая, княжич попросил:

– Не уходи.

– Ну что ты, я не уйду, – пообещал голос над ухом. Но чей – он уже не мог узнать: то ли мамы, то ли Лисены.

…Митька проснулся с сожалением. Даже глаза открывать не хотелось. Что-то хорошее снилось – и не вспомнить. Он плотнее завернулся в одеяло, глубоко размеренно задышал, надеясь снова задремать и поймать ускользнувшее видение. Но вместо этого все отчетливее слышались звуки раннего утра: перестук копыт – проехал патруль, скрип тележного колеса и звяканье колокольчика – молочник спешит распродать свежий удой, тюканье топора – колют дрова для кухни. Митька зябко передернул плечами, не мешало бы и в доме подтопить, комната к утру выстыла.

Вставать не хотелось. Вчера – точнее, уже сегодня – долго не тушил лампу, и сейчас голова была словно паклей набита. Очень уж уставал Митька из-за крохотных буковок, которые приходилось выводить на маленьких листах, почти слепляя слова и упирая одну строку в другую. По три страницы черновиков умещались на двух оборотах клочка бумаги размером чуть больше ладони. Большие листы княжич сжигал сразу же, маленькие прятал за подклад камзола. Митька был уверен, что комнату в его отсутствие обыскивают. Он не хотел, чтобы соглядатаи прочли откровения капитана Жака, отцовского приближенного, или мечты одного из ординарцев князя Кроха – умелого, но недалекого паренька; яростные высказывания отца; по-деревенски неторопливые рассуждения пожилого солдата; последние слова оружейного подмастерья, казненного в Кареле, или проклятия старосты из глухой деревушки, оказавшей мятежникам неожиданное сопротивление. Митька вспоминал их всех, пытаясь понять: ради чего, почему они пошли воевать, что для них значит смерть врага или гибель товарища. Конечно, так осмыслить войну – это все равно что пытаться сложить пустыню из песчинок. Но упрямо продолжал засиживаться далеко за полночь, то глядя невидящими глазами в стену, то выводя крохотные буквы.

Может быть, он просто цеплялся за эту работу, чтобы не сойти с ума от обреченности.

Хорошее настроение, рожденное сном, пропало. Княжич решительно вытолкал себя из-под одеяла. Громко помянул шакала, когда ступни уперлись в холодный пол. Быстро оделся, застегнул камзол на все пуговицы, но плащ накидывать не стал и вышел из комнаты. В гостевой части дома еще спали, но с первого этажа доносился невнятный шум, там возились слуги. Никого не встретив, Митька перешел в восточное крыло. Узкая дубовая дверь, окованная железными полосами, тяжело поехала по полу, открывая винтовую лестницу. Княжич не брал лампу, не стал зажигать и факел, пристроенный у двери. Он двинулся на ощупь, наматывая витки внутри узкой башни. Здесь было сыро, зябко и очень тихо, лишь собственное дыхание отражалось от стен.

Наверху за Митьку тут же принялся ветер, выдувая последние остатки тепла. Княжич нахохлился, сунул кисти рук в рукава камзола. Небо еще только начинало светлеть по краю. Солнце, и так поднимающееся по зимнему времени поздно, еще долго не покажется из-за гор.