Они продолжают стоять перед ней, и она толкает их, грубо, как никогда никого не толкала. Баннер колеблется, кто-то возражает, старуха в бежевом костюме что-то говорит про молодежь, другие возмущаются. Чье-то ожерелье рвется, бусины катятся по лестнице, ей кричат, что она сумасшедшая. Ей все равно, она пройдет здесь, напролом, никого не обходя. Она хотела бы высказать им в лицо, что они ничего не знают, что они ничего не понимают, что они ничего не поймут, пока не увидят, как из их живота выпадают бесформенные куски, которые выбрасывают в ведро. Но из нее вырывается только крик. Крик ярости, бессилия, боли, цунами на фоне тишины. Она больше не может выдержать молчание. Больше не может идти по жизни, не издавая звука, шепота, как модель на подиуме, фотография в журнале. Кровь приливает к голове, горло горит, глаза полны слез, она вскрикивает еще раз, и они отступают, словно она со своим худощавым телосложением имеет силу смести их всех.

Они уступают дорогу, чтобы она могла пройти. Это коридор почета, позора, тишины, приводящий к двери, до которой она думала, что никогда не доберется. Когда она выйдет, ее ребенок будет мертв. Но они уйдут. Они вернутся домой, в свои узкие домики, стоящие так близко, что слышно, как шепчут соседи. Они будут стоять за окнами с кружевными занавесями, чтобы высматривать изогнутые формы греха в животах девушек.

Они вернутся, но ей все равно.

Потому что для нее это последний раз.

17

Брюгге[34]. Венеция Севера. Я бы предпочел Венецию Юга, но там другие цены, и нам потребовалась бы неделя. Мы могли бы полететь на самолете, но я не очень-то люблю самолеты, пусть на самом деле никогда на них и не летал. Мне не очень нравится сама мысль, она меня тревожит. Нам нравится дорога, свобода останавливаться, где захотим, небольшие гостиницы, объезды. Так что вот, мы в Брюгге. Два часа на машине, и все равно это прекрасные выходные. Я забронировал номер в таверне, рекомендованной «Зеленым гидом»[35], старинный стиль, хорошая еда, вид на каналы. Включенная парковка. Классно, знаете ли. И так как я сказал, что у нас медовый месяц, – это лучший способ, чтобы нас хорошо приняли, – парень по телефону пообещал, что в номере будет шампанское в ведерке. Попытка исправить ситуацию, потому что с тех пор, как закончилась финальная игра, Соланж какая-то холодная. Она все еще зла на меня. Надо признать, это было не вовремя, именно в тот день, когда она вышла из клиники… Если бы я знал, что это ее задело, я бы не смотрел матч. Так мы еще и проиграли. Но Соланж сложно понять, она как книга с пропущенными страницами.

Сейчас, например, я не совсем понимаю, о чем она думает, потому что она молча смотрит на пейзаж. Время от времени делает снимок. И каждый раз, когда я удивляюсь чему-то, она говорит «ага», не глядя на меня. Вокруг действительно красиво, честно говоря, все эти старые дома, видные с канала, и маленькие мосты, и деревья над водой. Да, это не гондола, а туристическая лодка, полная людей, чувствуется немного запах грязи, и громкоговоритель раздражает нас историей города. Тем не менее это наша первая поездка за границу, с паспортами, как положено. Несмотря на то что это так близко, это чертовски освежает.

– Ты видела вон ту башню?

Нет, не видела, она пытается поменять пленку в своей новой камере и запутывается в ремешке. Я ничего не говорю, потому что сейчас неудачное время, но это не я настаивал на покупке этого паршивого «Инстаматика»[36], который только и умеет, что делать размытые снимки. «Клик-клак Кодак», да ладно, нам следовало купить хорошую зеркальную камеру.