Читаем Чернобыль Лэнд полностью

— Геннадий? Почему ты здесь? Тебе предписано заниматься плановым обслуживанием летного парка.

— Так все уже сделано, Семен Карлович, и текущий ремонт, и обслуживание. Я рапорт принес.

— Какой рапорт? О чем?

— Как о чем? — растерялся Геннадий. Он надеялся, Карлсон ждет не дождется, когда он снова вернется в отряд, а тот, оказывается, и не вспоминал о нем все это время. — О возобновлении полетов.

— А-а, так ты об этом рапорте говоришь. Я думал, ты пришел просить о переводе в ремонтную службу. Хотел ходатайство управляющему писать, чтобы тот положительно рассмотрел твою просьбу и дал указание отделу кадров.

— Какой перевод, Семен Карлович? Какая ремонтная служба? Да я без неба жить не могу. Возьмите меня обратно в летный отряд. Вы же знаете, не я виноват в той аварии. Наоборот, я сделал все возможное для спасения машины.

— Да я-то знаю, Геннадий, только вот у начальства на твой счет другое мнение. Управляющий не хочет восстанавливать тебя в качестве пилота, — солгал Быстрицкий не моргнув глазом. — Уж как я ратовал за тебя, а он все одно ни в какую. Нет, говорит, не будет Смирнов летать, пока я тут управляющим работаю. Вот как уволюсь, делайте с ним, что хотите, а до тех пор пусть с механиками вертолеты ремонтирует. — Карлсон печально вздохнул и развел руками с удрученным видом: — Сам понимаешь, Гена, никак твое прошение удовлетворить не могу.

— И что мне теперь с рапортом делать? — спросил Геннадий дрожащим от разрушенных надежд голосом.

— Не знаю, — пожал плечами Семен Карлович. — Хочешь — порви, ну или мне отдай. Вдруг Моргенштейн насчет тебя передумает, а я как возьму да рапорт твой из кармана достану и под руку подсуну: мол, извольте, Ефим Соломонович, визу одобрительную поставить. — Быстрицкий похлопал огорошенного посетителя по спине: — Так что ты, Гена, раньше времени не переживай. Кто знает, как все в жизни повернется. Сегодня пешком ходишь, а завтра, может, снова летать начнешь. Как там в народе говорят: от сумы да от тюрьмы не зарекайся… от любви до ненависти один шаг… из грязи в князи. Не совсем в тему, но суть ты понял. Да, Гена?

— Угу, — кивнул окончательно раскисший Смирнов. От прекрасного утреннего настроения не осталось и следа. — Понял. И вспомнил еще одну народную мудрость.

В глазах Семена Карловича засветился интерес:

— Ну-ка, ну-ка, поделись.

— Каждый сверчок знай свой шесток.

Гена развернулся и, поникнув головой, вышел из кабинета.

— Ф-фу, отбрехался, — еле слышно пробормотал Быстрицкий, захлопнул дверь и с видом победителя направился к столу. Радость от одержанной над Смирновым победы грела его, словно солнце в разгар погожего дня. Он давно не чувствовал себя так легко и свободно.

* * *

Горечь и разочарование нарастали внутри Геннадия как снежный ком. Он чувствовал себя обманутым. И ладно бы кто-то другой его надул, было бы не так обидно. Подумаешь, обвели вокруг пальца. Первый раз, что ли? Больнее всего Гене было оттого, что он обманул сам себя, а это уже ни в какие рамки не лезло. Выходит, он встал на один уровень с другими плохими людьми, кто вешал ему лапшу на уши чуть ли не каждый день, преследуя корыстные интересы.

Гена понимал, когда его облапошивали ради пары-тройки лишних часов отдыха во время рабочего дня или выманивали деньги, придумывая нелепицы про больных домашних животных и родственников, но ничего не мог с собой поделать. Его сердобольность, человеколюбие и желание помочь каждому играли с ним злую шутку. Он брал чужую работу, давал деньги в долг, зная, что их не вернут, и делал все, о чем его просили, в глубине души лелея надежду, что он не такой, как обманывающие его люди. Он искренне верил, что безропотным выполнением любой даже самой глупой просьбы делает мир лучше, чище, светлее. Верил Гена и в то, что не способен никого обмануть, в том числе и себя. А сегодня его чистая и незамутненная вера в собственную исключительную безгрешность разбилась, как хрустальная ваза, на мириады сверкающих осколков.

Шагая на негнущихся ногах, как на ходулях, Гена приближался к вытянутому в длину ангару. Раскрытые настежь ворота показались ему жадно распахнутой пастью. Расположенные над ними черные провалы квадратных окон добавляли полукруглой постройке из металла сходства с торчащей из земли головой стального гиганта. Раньше он не замечал ничего подобного, а сейчас чуть ли не костным мозгом ощутил расползающийся внутри него иррациональный страх. Он почувствовал, как здание засасывает его в себя, словно трясина, как оно пытается его сожрать, проглотить вместе с потрохами, навеки сделав частью себя.

Гена остановился. С минуту он смотрел на раскрытые ворота, не решаясь сделать шаг, потом передернул плечами и тряхнул головой, будто пытаясь прогнать наваждение, и упрямо зашагал вперед.

Внутри ремонтного цеха было сумрачно. Пахло пылью и характерной для гаражей и мастерских смесью технических запахов. Вертолет, с зачехленными брезентом стеклами кокпита, стоял посреди ангара, плавно покачивая лопастями на легком сквозняке.