Читаем Черно-белый танец полностью

«У нее совсем другая жизнь, – подумал Арсений. – И мне в ней нет места».

– Ты умеешь водить? – спросил он.

– Уже умею, – засмеялась она.

Достала из-под сиденья радиоприемник, вставила его в гнездо. Включила. Откуда-то сзади донеслась мелодия. Арсений вздрогнул. Песня оказалась точно та самая, что он слышал посреди заснеженной улицы в Соликамске:

В этом совпадении заключался, возможно, какой-то знак. Какой-то символ.

Чтобы не зацикливаться на этой мысли, Сеня спросил:

– Кто это поет?

– «Наутилус Помпилиус».

– Кто? – не понял он.

– «Наутилус Помпилиус». Новая группа. Кажется, из Свердловска. Или из Ленинграда. А ты никогда ее не слышал?

– Да нет, слышал, – мотнул головой Арсений. – Но только один раз.

Она запустила движок и лихо вклинилась в дорожное движение. Количество машин вокруг них поразило Арсения.

Из радиоприемника донеслась новая песня:

Москва казалась сейчас Арсению – после пермских лесов, колонии, Соликамска – столицей мира. На него наплывали громадные здания. Вокруг суетились машины. Когда авто тормозило на светофорах, водители-соседи непременно оглядывали через окошко Настю, многие шоферы улыбались или делали приветственные жесты.

– Женщина за рулем – в Москве это чудо, – пояснила, нахмурясь, Настя. – Не то что в Лондоне или Париже.

– А ты была в Париже?

– Нет, мне… – Она осеклась. Поправилась: – Мне рассказывали.

Арсений понял, что она первоначально хотела сказать: «Мне Эжен рассказывал».

Они сидели рядом, были наконец вместе, но изо всех сил избегали говорить о главном. Потому что слишком многое для них сейчас было главным: их общий сын, и Настин муж, и Сенины бабушка с дедушкой, и чудесное освобождение Арсения, и его дальнейшая судьба…

Впрочем, ехали они недолго. Пронеслись по бульварам, пересекли улицу Горького – и вот Настя уже паркуется у хорошо знакомой кирпичной многоэтажки на Большой Бронной.

Охранник в подъезде проводил их любопытным взглядом.

– Он на тебя настучит, – сказал в лифте Арсений, уставя глаза в пол. Никуда больше смотреть ему не хотелось. Рядом ослепительная, словно небожительница, Настя, а кругом зеркала. Они отражали красивую женщину и небритого заскорузлого хмыря в телогрейке.

– Не имеет значения – настучит или не настучит, – строго сказала Настя. – Женька… и мама… они… они слишком долго заставляли меня молчать! А теперь – все. Хватит.

Она отворила замок и впустила его в квартиру.

– Давай, бросай свой сидор. Снимай телогрейку, сапожищи, – проговорила Настя. Она решила взять с ним теперь юмористически командный тон. – И топай в ванну.

– Я ненадолго, – пробормотал Арсений. – Вечером в Южнороссийск поеду.

– Да-да, – рассеянно согласилась Настя. Если б он в этот момент смотрел на нее, то увидел бы, что она закусила губу и глаза ее стали грустно-растерянными.

Арсений прошлепал по давно знакомому коридору в ванную. Она показалась ему образцом роскоши и комфорта: зеркала, мягкие полотенца, пузырьки с иноземными надписями.

– Вот станок, шампунь, крем для бритья, полотенце, халат, – распорядилась Настя. – Я удаляюсь.

…Он вышел через полтора часа – в халате, розовый, благостный.

– Садись есть, – без затей пригласила она его. На секунду ему показалось, что не было более трех с половиной лет разлуки. Все выглядело, будто бы они по-прежнему жили вместе в Измайлове: он пришел с работы, а она усаживает его ужинать. Но это ощущение быстро прошло – от мысли, что у нее есть муж. И у них с Настей – есть сын. Сын, которого Арсений ни разу не видел.

Настя сидела напротив и внимательно его разглядывала: коротко стриженные волосы. Две жесткие складки у рта. Сильно раздавшиеся плечи. Мощные руки.

– Мне надо быстрее все закончить в Москве, – проговорил он, погружая ложку в огненно-красный борщ. – Уеду в Южнороссийск.

На глазах у нее выступили слезы.

– Тебе нечего делать в Южнороссийске.

Он непонимающе глянул на нее. Настя выдохнула и решительно продолжила:

– Татьяны Дмитриевны больше нет. Твоя бабушка скончалась.

Он уронил ложку:

– Умерла? Она умерла? Когда?

– Семь месяцев назад.

– Почему же ты мне не написала?!

Она растерянно пожала плечами:

– Не знаю. Я не хотела… Не хотела тебя расстраивать.

– Расстраивать! – фыркнул он. Покачал головой. Спросил: – Что с ней было?

– Инсульт. Она не мучилась. Смерть, говорят, была мгновенной.

– Ты ездила на похороны?

– Нет. Я не смогла. У Николеньки ветрянка была… Я ездила к Татьяне Дмитриевне раньше. За полгода до ее смерти. Я всегда хорошо к ней относилась. Ну, ты помнишь. А в этот раз мы с ней просто подружились… Ешь давай, остынет.

Он по-лагерному быстро подчинился команде: взял ложку и машинально, не замечая вкуса, принялся хлебать борщ.