Читаем Черная яма полностью

Он ведет свою речь об "аполитичности", "идеалистичности", "неумении или нежелании" нарисовать "политическую работу". А главное: "Только в том случае, если роман приобретет более четкое политическое звучание, если вся работа по организации сил Красной Армии будет показана более явственно, более весомо, а не отписочно, как иногда получается у автора, - роман не будет вызывать существенных упреков".

Трудно, конечно, даже отдаленно представить себе, что речь идет о романе Гроссмана. Программа переработки не имеет границ. Анна Караваева спорит с Ивановой о композиции: композицию надо менять. "Очень большие претензии у меня к образу Крымова", - говорит она. И у нее, как у Арамилева, "есть беспокойство относительно выпячивания еврейского вопроса".

Один герой, по мнению Караваевой, "действует мало", другой - много... Почему один куда-то поехал, а другой - оттуда уехал?..

Каждый эпизод, каждый сюжетный узел вызывает недоумение и вопросы.

Евгений Долматовский, который сам был в Сталинграде, возмущается теми, кто дает Гроссману "слишком легкие советы". Он считает, что образ Штрума надо вообще из романа целиком выбросить. Надо сделать "коренную операцию". "Это мое предложение, - продолжает Долматовский, - если товарищи со мной согласятся, то это надо серьезно и в аргументированном виде предложить Гроссману".

Ведь надо представить такое - чтобы рухнул роман...

Леонид Кудреватых - примитивный проработчик-правдист - продвигается еще дальше. И говорит то, что положено ему сказать, что "в таком точно виде, в каком роман вышел в "Новом мире", в нашем издательстве в свет он выйти не может".

"Давайте разберемся, - обращается он к присутствующим, - есть ли в этом романе народ как его герой". И, разобравшись, отвечает, что нет.

И далее: "Остается один батальон Филяшкина - народ. А он погибает, причем без помощи, без взаимодействия. Кроме полковой артиллерии, никто не послал ни одного снаряда в помощь батальону Филяшкина. И вот славные, мужественные, храбрые люди погибают, и им не помогли. Вот - народ".

В этом месте, вероятно, не мог стерпеть Александр Бек, и стенограмма донесла его голос:

"А. Бек: Так в жизни не бывает?" - спрашивает он, прервав Кудреватых.

Но Кудреватых не удостоил его ответом. Он расшаркивается перед Арамилевым и солидаризируется с ним: "Не субъективно, но объективно элемент буржуазного национализма в романе есть".

"Надо Василию Семеновичу подсказать, помочь..." -с таких высот похлопывает он по плечу писателя в своем непонятном чувстве превосходства над ним. Заботливым и дальновидным оказывается Кудреватых.

Выступает после него Александр Чаковский... и понятно, что он устоит на вершинах власти в течение многих эпох. Но тогда ведь он начинал. Говорит деловито, что, "несмотря на все привходящие обстоятельства, и к этим обстоятельствам я отношу прежде всего большую ранимость Гроссмана и его всегда очень трудное восприятие каких-либо советов и конкретных замечаний, - тем не менее, мы должны на это пойти".

Что знает он о ранимости Гроссмана? Какое право на насилие утверждает он!

"О некоторых вещах мы должны условиться сейчас", - считает Чаковский. "То, что говорила товарищ Иванова, принять все-таки нельзя, потому что издательство не будет гарантировано тогда..." Так фактически он и Ивановой выражает недоверие. "...Мне кажется, - продолжает Чаковский, - что надо раз и навсегда решить вопрос о героях. Я абсолютно не согласен с Ивановой... Мы должны стоять на точке зрения правильного подсказывания автору его недостатков..."

И далее: "Я считаю правильным указание о недостатках в изображении Гитлера в связи с еврейским вопросом. Думаю, что не вполне прав Евгений Аронович Долматовский, привязывая это к сегодняшнему дню, это всегда неправильно", - заявляет Чаковский.

А он стоит на позициях вечных истин... и сегодня, как и вчера, "и до опубликования и после опубликования сообщения о сионистах-вредителях, пусть Гроссман не думает"... "показывать единственную сцену в логове Гитлера только в связи с его отношением к евреям исторически, а значит, и политически неправильно".

Именно в этом месте, прерывая речь Чаковского, в обсуждение включается Лесючевский, чтобы поддержать - и они уже почти дуэтом повторяют эти слова.

"Большая ошибка... Выхолащивается сущность фашистской агрессии", - это уже говорит Лесючевский.

Это про Гроссмана... Про его великий антифашизм, доказанный войной и пером... Его гуманизм! Не надо думать, что сейчас это звучит более страшно, чем тогда.

А Чаковский говорит, между тем: "Таким образом, мне кажется, что это вопрос бесспорный, и мы должны со всей серьезностью указать Гроссману на то, чтобы он стал здесь на правильный исторический путь". И еще "страшную неприязнь", как он выражается, вызывают у Чаковского разные другие эпизоды книги. "Какой тут подтекст!" - восклицает он.