– Небось думаешь, что за красивые глаза? – хохотнул Проскурин. – Нет, мил друг. Честно тебе сказать, твои глаза мне до лампочки. Читал, как в ЗГВ технику толкали? Будь здоров, брат. Хотя, конечно, до самолетов там дело не доходило. Но зато в Чечне мы этого добра напродавали столько – всем хватит.

– Так зачем вы едете-то со мной? – с раздражением спросил Алексей.

– Да понимаешь, мил друг, если все-таки окажется, что ты прав и эти самолеты действительно кто-то решил пихнуть, а денежки себе в карман положить, то, глядишь, мы и сумеем на это дело насесть. А уж если насядем да раскрутим, то меня, может быть, на прежнее место работы вернут за особые, так сказать, заслуги.

– На какое это прежнее место?

– А ты что думаешь, я всю жизнь в этом задрипанном Шахтинске прозябаю? – зло прищурился Проскурин. – Нет, брат, я раньше совсем в другом небе летал. Впрочем, – тут же оборвал он себя, – тебе об этом знать совсем не обязательно. Но уж если мы с тобой аэродром найдем, то будем считать, что повезло. Нас обоих по головке погладят, твоего капитана Сулимо скорее всего в расход пустят, хлопчиков этих твердолобых, горилл дрессированных, за решетку лет на десять-пятнадцать отправят, пару «шишкарей»-генералов снимут, а нам с тобой – по висюльке на грудь. Так что не волнуйся, я постараюсь, чтобы все у нас получилось. Алексей замолчал, набычился, глядя прямо перед собой.

– А ты не обижайся, – легко предложил Проскурин. – Ты, брат, на вещи реально смотри. Знаешь, какая мафия сейчас самая сильная? – Алексей молчал, глядя в окно. – Не бандиты, нет. Не всякие там ростовские да одесские братаны. Генеральская! Потому что у генералов все – деньги, оружие, люди – в таких количествах, что бандитам и не снилось. Но у них еще и официальная власть. Все повязаны, паскуды лампасные. Не все, вру. Но большинство. Девяносто процентов из одного корыта жрут. Генералы, прокуроры, дознаватели! Все. Кто послаще, кто попостнее, но из одного. Тотальное воровство. Беспредел. Ни хрена не боятся. Милиция к ним – ни ногой. Законы – по хрену! – Проскурин разошелся. Говорил зло и резко. – Лафа армейская. Все тащат. Одни – стройматериалы, другие – мясо с армейских складов, третьи – автоматы, ну а самые большие – танки да самолеты налево пихают! Любого достанут. Любому хребет перешибут. Все видят и молчат. Боятся или повязаны. Так-то.

– Ну? – скучно спросил Алексей. – Все? Кончил обвинительную речь? Проскурин посмотрел на него, усмехнулся вдруг с сожалением, вздохнул.

– Дурак ты, Семенов Алексей Николаевич. Как есть дурак. Я же не обвиняю, а объясняю. Если насчет «мигарей» – правда, то ты против таких людей пошел, что выбраться из всей этой заварухи живым шансов у тебя, честно говоря, ноль. Во всяком случае, если будешь бегать один, гордый сын Африки.

– А у тебя? – спросил Алексей, переходя на «ты».

– Ну, у меня процентов двадцать пять, – усмехнулся Проскурин. – А вот тебя достанут. Не сейчас, так позже. Через год, два, десять. Ты им живой как кость в горле. Если, конечно, мы их всех не ухандокаем. Надо раскрутить дело так, чтобы паханам тем, что наверху, ничего не оставалось, кроме как «шестерок» своих мокрой тряпкой по роже да в гнилое болото. В говно и по ноздри. Вот тогда мы и будем жить. Во всех иных случаях – нет. Хоть один останется живым или на свободе, и ты – труп. И я, наверное, тоже. Хотя мне, может быть, и удастся вывернуться. Так вот, брат. Значит, крутить будем на всю железку, по полной программе. Он так легко сказал про свои двадцать пять процентов, что Алексей оторопел. Человек практически признается, что идет на гибель, а говорит об этом так легко, походя, будто к теще на блины собрался.

– Но, – продолжал Проскурин, – должен же я за свои двадцать пять процентов хоть что-то поиметь. Не просто же так мне с тобой в один строй у стенки становиться, верно? Я за тебя впрягусь, ты – за меня. Потом, когда дело размотается, подтвердишь, что, мол, Проскурин Валерий Викторович помог, когда все остальные руки опустили.

– Поэтому и начальству не доложился? – криво усмехнулся Алексей.

– И поэтому тоже. Пойми, мил человек, начальство ж, оно за тебя ссориться с теми, кто наверху, не станет. Тем более местное. В Москве бы еще куда ни шло, а тут… и думать забудь. В лучшем случае на хрен пошлют. В худшем – проверять кинутся, кто ты да откуда. Два часа – и нету тебя. И никогда не было. Ты – в могиле, я – до пенсии в Шахтинске. Выбор у нас невелик. Сейчас ведь какая ситуация? Кто чем в ближайшие два-три года станет, тот тем на всю жизнь и останется. Повезет – будешь на белом коне и в белом фраке, не повезет – так до скончания века в дерьме и просидишь. Не знаю, как ты, а я лично предпочитаю коня и фрак. Алексей ничего не ответил. Он сидел молча, глядя через окно на проносящиеся мимо черные деревья, укрытые белым одеялом пухлого снега, на редкие фонари и на столбы, отсчитывающие километры, отмеряющие их путь от одной точки неизвестности до другой.

Глава 18