Читаем Черешенки полностью

Головки на них оказались с зелёной серой (почему-то тогда считалось, что такие лучше горят). Чересчур уж стараясь не издать никакого подозрительного шума, он вовсю орудовал на кухне. Из коробка с картинкой Днепрогэса выгреб ровно столько зелёноголовочных, сколько позволяло, на его опытный взгляд, после не заметить никакого их численного уменьшения. Он несколько раз открыл и закрыл коробок, прикинул, взвесил и в итоге вернул пару спичин на место. Порядок. С настенного отрывного календаря сорвал субботний листок, до которого ещё не успела добраться родительская рука. Неумело скрутил из него миниатюрный кулёчек и всыпал вовнутрь из стеклянной солонки крупную темноватую соль. Всыпал столько, сколько помещалось и позволяло завернуть верх кулёчка. С солью опасаться не стоило совсем. Было её – хоть весь засолись. Ну всё. Его часть задания была успешно выполнена. Теперь стандартное: «Мам, я гулять пошёл», и не более оригинальное в ответ: «А ты у отца спросил?», или вообще классика: «Смотри, недалеко! А то голову оторву». Безголовых, кстати, я никого за всё время в Черешенках так и не увидел.

Путь наш лежал во вторые посадки, и было нас четверо: я, Лавреша, Лось и Мурый. Кожу моего живота холодили десять больших немытых картошин. Холодок разбегался по всему телу, даже руки были в мурашках. Частью моего задания являлись именно они, и я его так же, как и Лавреша, успешно исполнил. Утром я сам вызвался помочь отцу достать из погреба солёные помидоры. Он любил их, наверное, больше, чем я мороженое, и лакомился ими каждый день, в отличие от меня, ощущавшего на языке вкус любимого пломбира совсем не часто. Свои любимые помидоры отец засаливал сам. В небольшой дубовой бочке, с хреном, чесноком, смородиновыми листами и ещё какой-то вонючей, как мне казалось, травой. Получались они, на мой вкус, слишком ядрёными. Я больше любил мамины, из трёхлитровых банок. Они были сладенькие.

Погреб наш находился прямо в квартире, под скрывающим лаз коридорным половиком. В нём прятались от вредного для продуктов тепла все наши съестные запасы. Целые батареи маминых закруток выстраивались по всем деревянным полкам, умело изготовленным отцом. В этом же ледяном подземелье хранились и нужные мне клубни. Я заправил майку в трусы и накидал грязные картошины прямо себе за пазуху. Теперь можно было и в строй.

Рядом со мной маршировал Мурый, неся под мышкой, завёрнутый в пожелтевший «Строитель коммунизма» красный кирпич. Лось являлся нашим поставщиком сырья. Мы шли плавить свинец.

А началось всё ещё вчера и совсем уж не грандиозно – с помойки. Мама заставила меня вынести ведро из-под умывальника. И я, с привычной оттяжечкой, чтобы не забрызгать собственные штаны, выплёскивая мерзкое содержимое в большую вонючую яму, вдруг заметил прислонённый к кусту сирени велосипед Лося.

Лося звали Лёха, и жил он в частном секторе, также принадлежавшем к Черешенкам. Там тоже были мальчишки. Но с ними у нас складывались странные отношения. Они нас называли «бараковскими». Мы же их никак не называли, но интуитивно чувствовали какое-то различие между нами. Обе стороны, то пламенно дружили, то как будто ледяной айсберг возникал на границе их кирпичных домов и наших деревянных бараков. На тот момент айсберг был растаявшим, но от него оставалась глубокая лужа, и высыхать она пока никак не хотела.