Они сорок минут ехали подземкой, надеясь, что на последней остановке найдут такси, но при виде узких улочек их надежда развеялась в дым. Дальше пришлось добираться трамваем. Он высадил их подле каменных трущоб, освещённых редкими тусклыми фонарями. Русские вывески лавок выглядели странно в этих кварталах, напоминающих Никите об окраинах Мадрида. На верёвках висело бельё, пахло отбросами, собаки рылись в помойках, подростки с испитыми лицами играли в карты прямо на булыжнике мостовой, плакала девица в разодранном на груди платье. Встречные неприязненно смотрели на дорогую Никитину шляпу, и никто не хотел рассказать, где разыскиваемый ими переулок.

— Боже мой, — бормотала Лида, — да у нас на Петроградской стороне даже до войны не было таких трущоб.

Удивившись открытому в этот поздний час магазинчику, Никита потянул в него Лиду; бородатый хозяин печально покачивал головой и сказал, что не знает такого переулка, хотя и прожил здесь всю жизнь.

И вдруг Лидин взгляд загорелся, она прижала ладони к груди и прошептала зачарованно:

— Смотри, какая прелесть!

На пыльной полке, рядом с целлулоидными игрушками и жестяными банками с кофе, беспомощно и неуместно лежала голубая стеклянная роза.

Старик усмехнулся и протянул её Лиде.

— Никита, купи её, подари мне, — умоляюще сказала Лида. Он пожал плечами.

А когда они вышли из магазина, Лида взяла его под руку и, сжимая проволочный стебелёк хрупкого стеклянного цветка, спросила:

— Ты знаешь легенду о голубой розе?

— Это что–нибудь вроде андерсеновского «Гадкого утёнка»?

— О, это ещё лучше. Я расскажу, но прежде нам всё–таки надо разузнать, где наш переулок.

Судьба сама подсунула им спасителя. Худенький человечек, со сморщенным, как грецкий орех, лицом оттолкнулся спиной от ржавого водостока и, продув ломаный гребень, которым расчёсывал седые волосы, сказал Никите на чистейшем русском языке, что будет их проводником. Не ответив на благодарность, он зашагал по улице, выражая полное равнодушие к своим спутникам. В ярком квадрате света, упавшем вместе с хриплыми звуками граммофона из открывшейся двери, Никита увидел, что их проводник сильно припадает на левую ногу, а весь вид его говорит о постоянной борьбе за существование. Никита начал расспрашивать, кто он такой и как очутился в Нью — Йорке, но хромой ничего не сказал о себе. Лишь позже, с проклятьем увернувшись от выплеснувшихся со второго этажа помоев, бросил через плечо, что здесь, на нью–йоркском дне, русских сколько угодно. Обойдя тележку с большими колёсами, на которой полулежал горбун с куском хлеба в руке, он обернулся, проверив, следуют ли за ним спутники, и сказал с усмешкой:

— Не удивляйтесь, если вам скажут, что в Нью — Йорке русских больше, чем в Петербурге, — и добавил через плечо: — Во всяком случае, перепись показала, что в Риме, например, итальянцев меньше, чем здесь.

— Но он же интеллигент! — растерянно шепнула Лида.

Услышав шёпот за своей спиной, хромой подозрительно обернулся и тут же зашагал дальше. Улица вывела их на пустырь. Здесь было совсем темно; только Млечный Путь освещал чёрную от каменноугольной пыли жёсткую траву. Шлак заскрипел под подошвами. Вдалеке, на фоне розового зарева, виднелась железнодорожная насыпь.

Ковыряя тяжёлой тростью шлак, Никита напомнил:

— Ты хотела рассказать о голубой розе.

— Местечко самое подходящее для легенды, — невесело рассмеялась она, но, передёрнув плечами, заговорила: — В одной огромной стране жил мудрый и справедливый государь с единственной наследницей его несметных богатств… Когда подошло время выходить ей замуж, она сказала: «Государь, моим мужем будет тот, кто подарит мне голубую розу…» Тысячи гонцов направились во все концы государства и в соседние страны, чтобы объявить её волю… Много принцев и вельмож привозили прекрасной принцессе цветы… Лучшие ювелиры гранили их из самоцветов, чеканили из металла, делали из эмали… И хотя каждая роза была одна другой краше и каждая была голубой, принцесса грустно качала головой и говорила: «Нет, они не голубые…» И вдруг, в одно прекрасное утро, когда птицы распевали на ветвях свои радостные песенки и роса на листьях была окрашена солнцем во все цвета радуги, во дворец явился пастушок и, протянув принцессе ромашку, сказал, что это голубая роза. И принцесса поцеловала его в уста и сказала: «Вот кто будет моим мужем, государь, — он один принёс мне голубую розу…»

Хромой, прислушиваясь к Лидиному рассказу, замедлил шаги. Никита чуть не налетел на него и у самого входа в мрачный тоннель прошептал Лиде, что завтра подарит ей ромашку.

— Глупый, — улыбнулась Лида. — Ты мне её давно подарил.

Тоннель оказался перегорожен лимузином, от которого тут же отделились две тени; яркими молниями сверкнуло несколько выстрелов. Никита ударил чугунной тростью в темноту, чувствуя, что кому–то проломил череп, но следом сам получил сокрушительный удар в висок и рухнул наземь, царапая пальцами лакированное крыло автомобиля.

22