Читаем Чемпионы полностью

Всё на свете ерунда, и любовь — игрушка…

Всё на свете чепуха, а война — петрушка…

Самое обидное было в том, что Коверзнев относился к Соколовскому с уважением: ещё бы, герой карпатских боёв… Чего же требовать от других — большинство из них мальчишки, не нюхавшие пороха, пришедшие в полк из офицерских училищ. Вот они и крутятся вокруг него и подражают ему во всём. А он сидит, рассматривая карты, и напевает:

Сегодня я не в духе — чегой–то колет в ухе…

Вчера один нахал мне ушко покусал…

Страна гибнет, а он напевает кафешантанную песенку! Одни девчонки у них на уме… Дураки!

Коверзнев выбил трубку о кадку с пальмой и пьяно поднялся. Долго бродил по улицам и думал. Нет, не верил он ни в Гучкова, ни в Керенского. Сначала, в первые дни революции, он обрадовался, что во главе страны встали люди, которыми он восхищался и которые, как казалось ему, вели дерзкий и бесстрашный бой с самодержавием. Однако шло время, и он убеждался, что не могут навести порядка в стране эти люди, наоборот, всячески поощряют беспорядок и анархию. Все эти фракции и партии напоминали ему всяческих адвентистов седьмого дня, которых он давным–давно ненавидел… Действительно, собралась группка профессоров и адвокатов и болтает, болтает там, в Петрограде… И что они обещают русскому народу? Английскую конституцию? А на черта она нужна нам?.. Говорильня, говорильня, а не страна, во что превратили Россию…

Дни проходили в тоскливых размышлениях, и, глядя из окна на оборванных солдат, облепивших крыши пассажирских составов, он понимал одно: страна катится к гибели… И опять он хватался за газеты, но в них было то же самое. Коверзнев брал случайную книгу, но читать не мог. В раздражении отшвырнув её, снова отправлялся в офицерскую столовую. Одиноко сидел под пальмой, сжимая в руках стакан, злился.

— Мне пишет брат из Москвы, — донеслось до него, — он инженер на «Бромлее»: на митинге, говорит, один рабочий заявил — к новому году, говорит, все заводы и фабрики отойдут к рабочим, ни одного буржуя не будет. И денег не будет, и вообще… Всё, говорит, общее… А вот у меня козырная десятка!

— Десятка… десятка… А валета не хотите? Ха–ха! И женщин собираются обобщать. Тоже национализировать. Ха–ха!

— Ну, ничего, Керенский им покажет национализацию… Раз!.. Нет, батенька, козырь мой… Он им покажет национализацию… Два! Четыре сбоку — ваших нет. Считайте взяточки!..

Коверзнев не выдержал, вышел на улицу. Припекало солнце. В палисаднике, под окнами офицерской столовой, распускалась сирень. Он долго ломал мочалившуюся ветку. Пошёл вдоль длинного серого забора, прижимая к лицу упругую, дурманяще пахнущую гроздь.

У забора, прислонившись спиной к гнилым доскам, сидел солдат. Ковыряя щепочкой в зубах, напевал лениво:

Как Вильгельм — король немецкий

Распушил себе усы.

Увидев офицера, усмехнулся, отбросил щепку и, отвернувшись, допел:

Да и двинул на Россию

Дирижабли–колбасы…

Коверзнев взорвался:

— Ты! Солдат! Почему не приветствуешь?!

— Солдат, солдат, — ворчливо ответил тот. — Надоело уже солдатом быть. Четвёртый год воюем.

— А ты знаешь, что за такие разговоры — военный суд? — зло крикнул Коверзнев.

— Руки коротки, — не вставая, лениво ответил солдат. — Дивизионный комитет не разрешит.

— Встать! Десять шагов назад! И приветствуй, как положено!

Солдат неохотно поднялся и прошёл мимо гусиным шагом, приложив руку к виску. Неожиданно запел:

Эх, дербень–дербень–Калуга,

Дербень — родина моя.

Дербень — Тула, перевернула,

Дербень козырем пошла.

Ударяя веткой по голенищу, Коверзнев проводил его взбешённым взглядом.

К станции он подошёл взвинченным до предела.

На вытоптанном пустыре горел костёр — варили обед. Солдаты в расстёгнутых шинелях хлебали суп из прокопчённых котелков. Ни один не поднял взгляда. Коверзнев не стал связываться — прошёл мимо. За кипятком стояла очередь. Все бородатые, грязные; лица задубели от ветров и солнца. Очевидно, фронтовики. Двери красных теплушек распахнуты. Желтеют свежие дощатые нары, винтовки брошены без присмотра — лежат на примятой соломе. Офицеров не видно.

— Вояки!.. — процедил сквозь зубы Коверзнев.

Пошёл наискосок через рельсы. Впереди колыхалась серая от шинелей толпа. Коверзнев остановился.

На клетке из прогнивших шпал стоял унтер и выкрикивал хрипло:

— Нет, братцы, неправильно нам этот молодяшка говорил! Имеется полный резон воевать до победного конца!..

«Один умный нашёлся», — подумал Коверзнев, но с недоверием ждал, что он скажет дальше.