— Ох, дядя, опять ты нам всё испортил, — и стал уговаривать Коверзнева, чтобы тот остался. Но стулья уже были отодвинуты, дети выскочили во двор, Нина прощалась с Дусей. Макар стоял посреди горницы и, держа большие пальцы обеих, ладоней в прорезях жилета, с усмешкой посматривал на гостей.

Когда вышли на улицу, Нина сказала, что грешно в такой хороший вечер сидеть дома, и предложила пройтись до реки… Стрижи гонялись в ясной высоте друг за дружкой, взвизгивала пила лесопилки, звенели металлические тросы лебёдок, ржали лошади, хлёстко рассекали воздух кнуты погонщиков, со скрипом бороздили сырой песок длиннейшие брёвна. Пахло размокшей корой, опилками и дымом.

На песчаной косе, поросшей матовыми листьями мать–мачехи, Никита начал подбрасывать Рюрика над головой. Тот радостно махал ручонками. Мальчишки требовали, чтобы дядя Никита выкупался с ними. Коверзнев с испугом посмотрел на Нину, но она забыла о своих опасениях и весёлыми выкриками подбадривала ребят. Даже Мишуткин заплыв до середины реки не вызвал в ней страха.

Весь вечер счастье так и светилось в Нининых глазах. На другой день, возвращаясь с работы, Коверзнев купил три билета в кино. Нина, как девчонка, бросилась ему на шею и расцеловала в обе щеки. И хотя зрелище показалось ему нудным и он весь сеанс прокрутился на стуле, — Коверзнев решил, что будет всегда доставлять ей это удовольствие.

Но уже в следующую субботу он с тоской посмотрел на билеты, принесённые Никитой. Он даже пустился на хитрость, заявив, что ему необходимо сделать выписки из книги, которая обязательно должна быть сдана в понедельник в библиотеку. Нина огорчилась и сказала, что в таком случае и она останется дома. Ему стоило больших трудов уговорить её отправиться в кино вдвоём с Никитой.

Оставшись один, Коверзнев садился за стол и записывал всё, что Никита рассказывал ему о чемпионатах; потом, закурив, долго расхаживал по комнате и думал, подходил к столу, делал наброски к будущей книге. Возвращение Нины не выбивало его из колеи; наоборот, он поглядывал на ходики и кипятил к её приходу чай, а иногда и выходил навстречу. Возбуждение жены доставляло ему удовольствие.

О лучшей жизни Коверзнев и не мечтал, и потому страшно удивился, когда из–за фанерной перегородки в умывальной комнате губплана случайно услышал о том, что он «почернел от ревности». Он с удивлением взглянул в зеркало, которое висело над раковиной, и убедился, что лицо его округлилось, морщинки у глаз разгладились, а красноватый загар говорил о том, что он много времени проводит на воздухе… А за перегородкой женский голос продолжал: «У неё губа не дура, кавалер–то, говорят, знаменитый чемпион… Одолжите вашу помаду». Дальнейшие слова заглушил шум рвущейся из крана воды.

А через неделю, отдавая почтальону последние деньги, приготовленные на табак, и держа доплатное письмо, он подумал, что в нём содержится какое–то оскорбление. Непечатная мерзость превзошла все его ожидания. Ему стоило больших трудов отказаться выкупить следующее письмо, адрес на котором был напечатан знакомым шрифтом. Однако анонимщик словно раскусил его манёвр и стал наклеивать на следующие письма марки. Коверзнев складывал их в ящик стола, не распечатывая. Сейчас в каждой усмешке, в каждом шёпоте на работе или у соседей ему чудилось содержание писем, и он действительно начал худеть, стал хуже спать. Одна Нина ничего не замечала, а он терзался мыслью, что грязные сплетни дойдут как–нибудь до неё.

Никита звал его то в кино, то в оперетту, но Коверзнев всякий раз отказывался и отправлялся теперь с ними лишь в самых исключительных случаях. Ему легче было бы пройти сквозь строй солдат, вооружённых шпицрутенами, чем через ехидные улыбочки и шепоток соседей, грызущих на скамейках подсолнухи. Всякий раз, когда они возвращались домой, Коверзнев знал, что увидит у калитки Печкина с его дебелой женой, которые поджидали их в позе часовых. Не нужно было оборачиваться, чтобы убедиться, что вокруг домохозяина сразу же соберутся любопытные.

И потому Коверзнев в душе был рад, когда Никита уехал в Москву.

23

Глядя на детей, Коверзнев удивлялся, как мчится время. Особенно вымахал Миша. В шестнадцать лет он вполне мог сойти за двадцатилетнего. Имея такую комплекцию, можно было с успехом заниматься борьбой, но он сейчас был одержим футболом и всё свободное время проводил на новом стадионе «Динамо».