Читаем Чемоданный роман полностью

А море корячило во все стороны. В такую погоду хорошо мечтать, чтоб дом стоял под обрывом, на самом берегу, чтоб смотреть в окно и бояться, что сейчас захлестнет. Сверху, с обрыва, где мой дом, даже сильно злое море никогда не кажется опасным. Вообще-то оно никогда и не казалось мне опасным. Даже если находишься посредине, и его пучит, и пароход проваливается в ямы, а вокруг вырастают круглые стены из воды — до неба, а потом стена хватает пароход и забрасывает его себе на загривок, и показывает вид сверху — горы и ямы из воды, — и все равно почему-то не страшно, и только дыхание сбивается от ужасной красоты, и я смотрела на эту красоту, на все эти ямы и горы, на зеленый с переходом в черноту и обратно, а потом стены становились слишком близкими и ласковыми, и некоторые уже пытались взять пароход на ручки, и брали, и больше не отпускали, и я кое-как отцепливалась от лееров и уходила в надстройку, потому что предпочитала блевать таким образом, чтобы не попало на свитер.

Очень здорово жить с видом на море.

В городе В. все устраивают свое жилье там, где у них получается. У кого-то получилось устроиться рядом с морем, а у кого-то — рядом с Морским кладбищем, перпендикулярно которому и чуть ниже проходит трасса. Говорят, портреты покойников, отражая свет автомобильных фар, по ночам бросают блики на стены квартир. Кто-то свил себе гнездо недалеко от Спортивной набережной, и потом ночи напролет с отвращением к человечеству слушает караоке. Кто-то обжил пространство вблизи продуктовых рынков, и пахнущий шаурмой ветер забрасывает в окна этих людей масляные бумажки. Я стала жить рядом с морем и по соседству с Родиной.

Говорят, в хозяйстве сгодится все, но генератор на 1,2 киловатта — он стоял в самом углу моего подвала — не пригодился. И какие-то железочки, назначения которых я даже не усвоила, мне тем более нужны не были. А пять веников? Нафига мне пять веников? Я не знала. Ну, пять не пять — три я распределила между Верой, Надеждой и Любовью, а вот двумя еще долго питались подвальные крысы. А четыре килограмма серебрянки? Таким количеством краски можно было бы дважды выкрасить Морское кладбище, но мне ни разу не захотелось красить кладбище.

Еще был ящик с голубым советским кафелем. Это остатки. Основную часть я подарила дальним друзьям, они обклеили им дачную уборную, и она превратилась в иллюзию автовокзального туалета времен СССР.

Еще были гвозди. Три ящика гвоздей. Во что мне их забивать? Еще была какая-то проволока. А если бы я консервировала огурцы? Куда бы я их ставила? Некуда, некуда мне было бы ставить огурцы. Так почему же я не взяла и не выбросила все эти неведомые железки, уродский кафель и все остальное, которое только занимало подвальное место? Не могла. Потому что весь перечисленный хлам и еще две полки справа — все это было моей Родиной. А снести Родину на помойку — это же какой нужно быть сволочью.

Отечество я начала скупать почти сразу, как поселилась с видом на море. Дом малоквартирный, с одним подъездом. Рядом стоят еще три таких же трехэтажных манюни, отделенные от остального мира казенной громадиной Охранного Пункта Родины (ОКПП города В.). По ночам оттуда лают друзья пограничников.

Прямая выгода от соседства — в прожекторах на запретной территории. Они освещают весь наш квартал, и ночью не боязно лететь домой.

О второй пользе даже и говорить не надо. Топографическая близость к Охранному Пункту Родины создает ощущение полной к ней сопричастности. Что ни закат, Родина звонила мне в дверь и предлагалась обменяться на деньги. Расценки у нее были смешные. Моя Родина застряла в эпохе, запомнившейся тем, что ничего не было, но все было задарма. И, все такую же непрактичную, ее стали приводить ко мне поводыри, одетые в зеленую форму погранвойск. Как правило, Родина стояла на лестничной площадке за их спинами, конфузливо переминалась с ноги на ногу и ждала, когда стражи закончат торг. Если сделка не срывалась, Родина шагала ко мне в квартиру, материализуясь в виде мешка с цементом, или трех кг горбуши, или ящика собачьих консервов, или коробки пряников, или досок, или тюка стекловаты, или бог знает чего еще, всего и не упомнишь.

Трагизм моей ситуации заключался в том, что в большинстве случаев, несмотря на всю ее дешевизну, Родина была мне не нужна. Мне ее просто некуда было складывать. Если ее нельзя было съесть сразу, она пропадала, а если она изначально была несъедобной, то ее ждала подвальная судьба (или в лучшем случае — отдача в добрые руки). Что с нею делать, я не знала и, тем не менее, почти каждый раз лезла в кошелек за десяткой, полтинником или сотней — это смотря в каком объеме ее мне привели и смотря какая у меня на тот момент была платежеспособность.