Читаем Человек в истории полностью

В блокадном Ленинграде оставалась папина мать — Мария Андреевна. Она упорно не покидала городскую квартиру, боясь оставить ее без присмотра. Зимой, после одной из особенно ожесточенных бомбардировок центра города, родители отправились проведать бабушку и, может быть, перевезти ее к себе на Малую Охту. Действительно, за это время одна из бомб попала во двор бабушкиного дома на Съезжинской улице. Взрывная волна выбила все стекла во внутреннем дворе в бабушкиной квартире. Не подоспей родители Веры на помощь вовремя — она бы через день-другой могла замерзнуть. Бабушку привезли на детских саночках. При этом родителям Веры пришлось преодолеть дорогу не менее чем в 20 км.

Привезя бабушку в квартиру, родители решили отогреть ее теплой «ванной». Для этого перед открытой дверцей затопленной круглой печки было поставлено корыто с теплой водой, в которой и пытались помыть и отогреть бабушку. Сидя в этом корыте, бабушка не переставала благодарить маму и молиться за сказочную по блокадным временам благодать.

Но до весны бабушка не дожила — в то время ей было 84 года, и за предыдущие месяцы организм ее ослаб необратимо.

Верочка очень любила свою бабушку, но похороны ее были тихими, без слез. Тогда по уходящим близким не плакали многие, не потому что им было безразлично, а потому что не было сил у истощенных людей — слезы были непозволительной роскошью мирной жизни. Вспоминая о прошлом, Вера Александровна в свои 84 года не может сдержать слез: «Особенно ярким случаем моей «слезоточивой способности» в послевоенное время оказалось посещение Пискаревского кладбища. В 1990 году я рискнула присоединиться к экскурсии дошла до скульптуры Матери-Родины и при прочтении первых же строк Ольги Бергольц мне пришлось покинуть группу. Продолжать экскурсию я не могла. Мой летний костюм промок от слез. И я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не помышляла снова посетить этот чудовищно трагичный мемориал».

Одним из самых страшных воспоминаний Веры Александровны — история из блокадного детства о мясорубке. На карточках имелись так называемые разовые талоны — на месяц полагалось пол-литра водки и какое-то количество табачных изделий. Вот на эти талоны Верочкиным родителям посчастливилось выменять полмешка овса. Неочищенного, предназначенного для лошадей недалеко расположенной армейской конюшни. Весь объем овса родители распределили на предстоящую голодную зиму — немного более одного стакана в день. Для того, чтобы извлечь из овсяных зерен содержимое, овес требовалось с вечера замочить, чтобы на утро его можно было размолоть в мясорубке. Пропущенный через мясорубку овес доливался водой и отжимался. Из безостой части варили овсяный кисель, а из овсяной шелухи пекли лепешки. Эти колючие лепешки могли есть только родители Веры. Овсяный кисель ели вечером с олифой. Когда в доме появился этот спасительный овес, работа по его перемалыванию досталась маленькой Вере. Она начинала эту работу с утра, но не всегда заканчивала ее к приходу родителей — настолько она уже ослабла.

Вера Александровна помнит, что когда при ее небольшом росте становилось невозможно поворачивать рукоятку мясорубки, стоя на полу, она становилась на колени на стул. В первый момент поворачивать рукоятку становилось легче, но зато в таком положении быстро немели коленки. Иногда она даже пыталась в полный рост забраться на стул, но и в этом положении могла простоять недолго. Порой мать, приходила с работы раньше, чем Верочке удавалось закончить, заглядывала в котелок и видела, что еще не весь овес перемолот. А всего-то его было в котелке с диаметром 15 сантиметров, разбухшего за ночь, не более 7 см высотой. Когда кисель был готов, его разливали по тарелкам и Масленниковы садились обедать. Мама норовила в дочкину тарелку добавить из своей. Отец, всегда очень уравновешенный, заметив это, резко останавливал мать и объяснял: «Лиза, этого не делай! Если не выживешь ты, не выживет и она!»

Ежедневная работа по перемалыванию овса на мясорубке для Веры, безусловного дистрофика в тот период, оказалась тяжелейшим блокадным испытанием. Ни обстрелы, ни бомбежки не оставили такого тяжелого воспоминания, как этот непосильный ежедневный труд, необходимый для выживания. До сих пор Вера Александровна не может ответить на вопрос, почему ей ни разу не пришло в голову, сказать себе или родителям: «Я больше не могу!» Мясорубку-спасительницу она возненавидела, как самого злейшего своего врага. Но вместе с тем отчетливо понимала, что все это было во спасение жизни. После войны семья несколько раз пыталась выбросить ее, но рука не поднималась.