Если только подобравший эту тетрадь захочет, она может превратиться для него в состояние.

О, водовороты начали наливаться, точно мускулы. Прохожие не исчезли – просто нет никакой нужды обращать внимание на их взгляды. По мосту, как раз надо мной, грохоча на стыках между толстыми железобетонными плитами и сопровождая громыхание беспрерывными гудками, проносятся огромные машины, тяжело груженные мороженой рыбой или досками, – поглощенные собственным ревом, они напоминают слепых зверей. Идеальное место не только чтобы избавиться от трупа, но и для расправы с живым человеком. Идеальное место, чтобы убить, и в то же время идеальное место, чтобы быть убитым.

Грифель стерся. Хватит, пора и честь знать. Придет она наконец или, может быть, она вообще не собирается приходить?

Несколько добавлений, касающихся вещественного доказательства – фотоснимка, приклеенного на обратной стороне обложки

Время фотографирования: вечер, примерно неделю или десять дней назад (паралич чувства времени – тоже одна из хронических болезней человека-ящика).

Место фотографирования: конец упирающегося в косогор длинного черного забора соевого завода. (Тень от этого забора по диагонали перерезает человека на фотоснимке.)

Я как раз мочился. Вдруг раздался резкий щелчок. Он напоминал стук бьющих по ящику камушков, вылетающих из-под колес грузовика. (Часто ночуя на обочине, я слышал его неоднократно.) Но, не говоря уж о грузовиках, даже малолитражка и та не проехала. И в ту же минуту я почувствовал в левом плече острую боль, похожую на ту, которую испытываешь, когда больным зубом надкусишь кусочек льда, и перестал мочиться. Посмотрев в дырки, проделанные в боковой стенке ящика, я увидел, что в конце заводской ограды, где начинается косогор, а асфальтированная дорога обрывается и переходит в грунтовую, на том самом месте, где дорога поворачивает, огибая картофельное поле у птицефермы, широко раскинула ветви старая шелковица (часть ее можно увидеть в левом углу кадра). За ней прячется, наклонившись, мужчина (в позе человека, готового бежать). Он отводит от плеча и прижимает к боку какую-то палку примерно с метр длиной, и как раз в этот момент на палку упал луч вечернего солнца и она сверкнула металлическим блеском. Я мгновенно понял, что это духовое ружье. И сразу же схватился за фотоаппарат. (Должен признаться, что, прежде чем стать человеком-ящиком, я был фоторепортером. В человека-ящика я превращался постепенно, продолжая заниматься своей работой, поэтому у меня еще сохранился самый необходимый минимум фотоаппаратуры.) Повернув ящик другой стороной, я сделал три снимка подряд (навести на резкость времени уже не было, но, так как я поставил выдержку 1/250 секунды и фокусное расстояние – 11, изображение оказалось резким). Мужчина двумя прыжками пересек дорогу и пропал из моего поля зрения.

Если как следует рассмотреть фотоснимок, он может в какой-то степени подтвердить факты, о которых я говорил до сих пор. Но то, о чем я буду говорить дальше, доказательством служить не может. И мне остается лишь надеяться, что ты или тот, кто подберет эти записки, поверив моему свидетельству, подтвердите мои слова.

Первые предположения об истинном облике стрелявшего. Предлагаю обратиться к главе «Что произошло с А.». В случае, если существование человека-ящика соблазнило кого-то и тому тоже захотелось стать человеком-ящиком, проявление этого желания в такой сверхагрессивной форме, как стрельба из духового ружья, следует, видимо, рассматривать как общую тенденцию. Вот почему я не стал звать на помощь, не бросился в погоню за стрелявшим. Наоборот, я испытал к нему даже родственное чувство, понимая, что ряды жаждущих стать человеком-ящиком пополняются. Боль ушла, и теперь я испытывал в плече сильное жжение. Стрелявшему – вот кому еще много раз придется испытывать боль. И нет никакой необходимости усугублять ее погоней.