Буквально через минуту открывается дверь и в кабинет заводят Паруса. Руки у него сложены за спиной, брови нахмурены, губы плотно сжаты. Он поворачивает голову и замечает меня. И в тот же миг лицо его преображается, становясь злым и хищным, а глазах вспыхивает ледяной огонь…

24. Быстро лето пролетело…

Мы сидим друг напротив друга. Оба спокойны, холодны и непроницаемы.

— Нет, ни о какой иконе я не слышал, — говорит Парус.

Ну и дурак. Я закрываю глаза, желая заглянуть внутрь себя. Цель простая. Нужно найти своего Тёмного Дока, разбудить, заставить включить красный огненный меч и поразить им оппонента. А именно, попросить его признать мою правоту и закрыть вопрос.

— Артём, — тут же обращается ко мне следак. — С тобой всё хорошо? Ты как себя чувствуешь?

— Да, всё нормально, — говорю я, открывая глаза.

Всё нормально, просто я этого идиота видеть не могу.

— Всё нормально, — повторяю я, — просто задумался, может, это с моей памятью что-то не так? Может быть, этот человек действительно хотел получить от меня не икону, а, скажем… ну, я не знаю… может, он хотел получить слиток золота из швейцарского банка или, может быть, автомобиль, например?

— Автомобиль? — настораживается следователь. — Какой автомобиль?

— Действительно, — пожимаю я плечами. — Какой?

Сосредоточиться и достучаться до дока, похоже, никто мне не даст. Так почему бы не попробовать достучаться до Паруса.

— Какой? — задумчиво повторяю я, глядя в упор на сантехника. — Может быть, тот, который…

— Он прав, — выстреливает вдруг Парус. — Речь об иконе. Старинная, в серебряном окладе.

Ну надо же, на третий день острый глаз сокола заметил, что в камере двух стен не хватает!

— Вот эта? — достаёт следователь из стола дядькину икону и показывает Парусу.

— Да, — говорю я.

— Артём! — обрывает меня следак.

— Да, — неохотно подтверждает подозреваемый, даже не взглянув на неё.

Вот и зря не взглянул, на кого ему ещё уповать в его-то положении? Выражение лица у него такое, что будь его воля, разорвал бы меня на кусочки голыми руками. Ну, по крайней мере, догадался, что машину я не запалил перед следствием. С одной стороны, это хорошо, поскольку мой Чебурашка остаётся вне интереса органов, если не брать во внимание дядю Витю.

Впрочем, сейчас, насколько я понимаю, дядя Витя должен прижать хвост и особо не отсвечивать, опасаясь, как бы на него не пролился гнев прокуратуры. С другой же стороны, то, что Парус знает, что машину я не отдал, может вылиться в интерес к моей персоне со стороны его дружков, подельничков и тэ дэ, и тэ пэ. Но из двух зол всегда следует выбирать наименьшее. Вот я и выбираю.

Собственно, на этом сегодняшнее посещение прокуратуры заканчивается, и мы с мамой прощаемся со скучным следаком.

— Всё-таки, я не понимаю, — говорит мама, когда мы шагаем домой. — Но ведь икону я сама взяла из квартиры Гришы уже после его кончины.

Блин, мам, ну, какая разница!

— Так это я её туда отнёс.

— Зачем? — удивляется мама.

— Ну, подумал, сейчас приедет тётя Таня, скажет, была икона, а теперь нет. Будут думать, что всё из-за неё или, что мы такие меркантильные, первым делом икону захватили… Вот и отнёс от греха…

— Так похоже всё действительно из-за неё.

— Ну, я решил, что если отнести её на место, я смогу предотвратить лишние вопросы. Ведь никто, судя по всему, не знал, что дядя Гриша её мне подарил.

— Мог бы и со мной посоветоваться, — качает мама головой.

— Ну, да, — пожимаю я плечами. — Ладно. В другой раз буду советоваться.

— В другой раз тебе… Ты уже знаешь, кстати, что Катя завалила рисунок?

Знаю, как не знать…

— Серьёзно? — удивляюсь я. — Завалила, значит? Она же хорошо рисует.

— Не знаю, там очень большой конкурс, сумасшедший просто.

— И что, она уже вернулась? — как бы между делом спрашиваю я. — Не звонила пока.

— Нет, не вернулась. Решила в Москве остаться, я вчера с тётей Олей говорила. У неё же там тётка. Пока поживёт у неё, а когда устроится на работу, перейдёт в общежитие. А на следующий год снова будет поступать.

— Чего?! Решила в Москве остаться?!

— Да, — усмехается мама. — А ты, раз так скучаешь, мог бы и сам тёте Оле позвонить или Антоше, хотя бы, узнать, как у твоей боевой подруги дела.

Блин, да я ведь и так знаю, как у неё дела. Вернее, как у неё должны быть дела! Это что же такое получается? Я поменял историю? Ведь Катька должна была вернуться. Поторчать до сентября в Москве и вернуться несолоно хлебавши…

— Да, мам, мог… Позвоню…

— Сейчас-то уж чего звонить? Я ведь тебе уже всё рассказала…

Но я всё-таки звоню. Телефон её тётки у меня записан. Поэтому, когда мы возвращаемся домой, я нахожу номер и иду на главпочтамт. Захожу в кабинку, бросаю пятнадцатикопеечную монетку в прорезь автомата и набираю нужную комбинацию цифр.

— А Кати нет дома, — поясняет тётя. — Она придёт вечером, попозже. Пошла устраиваться на работу, а потом ещё с друзьями погулять немного. Так что звонить нужно завтра.