Читаем Часы, идущие назад полностью

– Я не лгал. Но и правды сказать не мог. – Голос Первоцветова звучал глухо, но не дрожал и не срывался.

– Что он твой брат? Наркоман, дилер, владелец фотографий? Что ты сразу понял, о ком речь? Что прикидывался, что ты его «ищешь»?! Все равно ведь все открылось! Сколько времени мы потеряли, но все открылось!

– Я и не сомневался, что вы рано или поздно все узнаете.

– И что? И чего ты хотел? Голову себе расколоть об асфальт? Умереть? Ты нормальный, а?

– Я нормальный. – Капитан Первоцветов поднял голову. Он смотрел не на злого Гущина, а на Анфису. – Я не мог сказать вам правды.

– Почему? – спросила Анфиса.

– Потому что… я… я просто не мог. Зачем вы меня спасли?

– Потому что захотела.

– Помните, о чем я вас просил?

– Да.

Катя вдруг поняла: Анфиса никогда не расскажет им о том, что в действительности произошло между ними там, наверху, на башне с часами.

– Там же в кадрах все, идиот! – злобно и как-то жалостно воскликнул полковник Гущин. – И про отца твоего, и про мать. И про деда.

– И про папочку, и про дедушку. Я почти уверен, что фотографии – все, кроме двух последних, – они всегда, с самого начала, были в нашей семье. Наследство деда. Папочка просто добавил к этой коллекции недостающие, украл из архива, когда возможность выпала. Я про фото ничего не знал. А Петька… Петруша, брат мой, он, наверное, получил их в наследство. А когда с долгами за кокаин приперло, решил расплатиться. Опять же я этого точно не знаю, но думаю, что с фотографом Ниловым все было именно так, как он сказал. – Первоцветов смотрел только на Анфису и обращался к ней. – Как фотки попали в наше семейство? Обычное дело – экспроприация. Мой дед Петр Кучин – он был кучером здесь, в Горьевске, у Шубниковых и потом у Бахметьева. Катал его на рысаках. А сразу после революции, в январе восемнадцатого, стал начальником губернской ЧК. Вы все спрашивали, интересовались: а что с ними стало, с этими людьми? Куда они делись? Так вот, про Игоря Бахметьева я вам точно скажу, куда он делся в январе восемнадцатого. Оттуда – сюда, – Первоцветов указал подбородком на башню и вниз на асфальт. – Мой дед Петр Кучин, его бывший кучер, ставший чекистом, затащил его на глазах у фабричных рабочих туда, наверх, выстрелил ему в затылок и сбросил тело вниз. Расстрелял как эксплуататора трудового народа, именем революции. Они много чего вместе повидали с барином-фабрикантом, а потом он его шлепнул из «маузера», когда время… другое время в стране настало. Здесь, в Горьевске, сейчас все ахают: Игорь Бахметьев музей городу подарил, больницу построил, хотел строить чуть ли не театр, его отец железную дорогу провел, водопровод, канализацию. Куда же они все делись – благодетели? А вот куда: с пулей в затылке – сюда, вниз с башни. Казнь именем революции. Это я должен был вам сказать? В этом признаться? В тридцать седьмом, как дедуля папочке рассказывал, когда арестовали его первую жену, когда ее допрашивали на Лубянке, он сидел в соседнем кабинете. Ее насмерть забили палкой на допросе, все признания добивались, что она троцкистка, враг народа. А она с дедулей в браке прожила тридцать лет. Она тоже отсюда, из Горьевска была, горничной служила у Шубниковых. Они много чего вместе повидали. Она была наполовину глухой, у нее ухо было изуродовано. Так дедуля – это известный исторический факт – не только за нее не заступился, он на нее донес как на врага народа. Фотографии к нему наверняка во время обыска, экспроприации в особняке Шубниковых попали. Оставил себе на вечную память. А папочка мой… Он вполне мог выяснить их ценность – мол, несколько снимков самой Мрозовской сделаны, остальные ее рукой подписаны. Это же деньги! Можно продать. Так и братан мой, Петя, считал.

– Ты с братом контакты поддерживал? – спросил Гущин.

– Редко. Мы с ним встретились на похоронах отца. Он с отцом ведь остался. А я с мамой. Она нас забрала сразу, после того как… Да, и это вам рассказать надо. Хотите послушать, да? Молотова чистую правду сказала насчет Маргариты Добролюбовой, мой папаша ее изнасиловал жестоко. Это я сам видел, на моих глазах случилось.

– Как же это?! – ахнула Катя.

– Мне было пять. Петьке десять. Он потащил меня за самогоном в садовый домик. Здесь недалеко. – Капитан Первоцветов махнул рукой за фабричные корпуса. – Тогда, в восемьдесят седьмом, была же кампания по борьбе с пьянством. Это я сейчас понимаю, что к чему, – тогда-то, в пять лет, я просто за братом хвостом. Тогда здесь горожанам давали лоскуты земли под огороды, чтобы хоть картошку с луком сажали. Папочка мой, этот самый Кучин из КГБ, держал в такой сараюшке винный склад – агентура тогда уже деньгами не брала, а только водку требовала или самогон по пол-литра за инфу. Мы с братом забрались в сараюшку через окно. Братан сразу бутылки начал открывать, пробовать. А потом мы услышали шум, кто-то замок на двери отпирал. Мы среди хлама спрятались. Это был он, а с ним…

Затаившись, как мышонок, за картонной коробкой, он увидел отца – в спортивных брюках «Адидас» и тенниске.