Читаем Часы без стрелок полностью

Марта была дочерью мистера Гринлава, и не удивительно (или так ему по крайней мере казалось), что он пригласил ее на танцы. Он надел свой парадный синий костюм, а на ней было шифоновое платье. Танцы устраивал Клуб лосей. Мелон только что стал его членом. Что он почувствовал, взяв ее за талию, и почему он пригласил ее на танцы? Потом он несколько раз назначал ей свидания: в Милане у него было мало знакомых девушек, и он служил у ее отца. Но он и не помышлял о любви, а тем более о женитьбе. И вдруг старый мистер Гринлав (кстати, совсем не старый — ему было всего сорок пять лет, но молодому Мелону он казался стариком) умер от разрыва сердца. Аптеку решили продать. Мелон взял у своей матери в долг полторы тысячи долларов и купил аптеку под закладную на пятнадцать лет. Тем самым он навязал себе на шею это ярмо и — прежде чем успел опомниться — жену. Нельзя сказать, что Марта сама сделала ему предложение, но она была так уверена, что он на ней женится, что Мелон почувствовал бы себя проходимцем, если бы не предложил ей руку и сердце. Он поговорил с ее братом, ставшим главой семьи, они ударили по рукам и выпили в «Слепом муле». Все произошло так естественно, что показалось ему сверхъестественным; однако ему нравилась Марта, она изящно одевалась и носила шифоновое бальное платье, а главное, льстила его самолюбию, которому был нанесен удар, когда он провалился на экзаменах в Колумбийском университете. Но когда их венчали в гостиной Гринлавов в присутствии его матери, ее матери, братьев и теток, мать ее плакала и у самого Мелона к горлу подступали слезы. Правда, он так и не заплакал и только растерянно слушал слова священника. Потом в них бросали рис, и они отправились на поезде в свадебное путешествие в Блоуинг-Рок, штат Северная Каролина. Да и за все последующие годы Мелон не мог бы назвать день или час, когда он впервые пожалел, что женился на Марте, но жалел он об этом всегда. Он не мог бы назвать день и час, когда впервые спросил себя впрямую: «Как, неужели это все, что дает нам жизнь?», но шли годы, и он безмолвно задавал себе этот вопрос. Нет, он не потерял ни руки, ни ноги, ни бумажки в пять долларов, но мало-помалу он потерял себя самого.

Если бы Мелон не был смертельно болен, он не предавался бы таким размышлениям. Но близость смерти обострила жажду жизни, особенно когда он, лежа на больничной койке, видел, как капля за каплей течет красная кровь. Он уговаривал себя, что ему наплевать на больничные расходы, но, лежа там, беспокоился, что придется платить двадцать долларов в день.

— Миленький, — сказала Марта, она каждый день приходила к нему в больницу, — а почему бы нам не съездить куда-нибудь отдохнуть?

Мелон так и застыл на своей влажной от пота постели.

— Даже тут, в больнице, ты вечно о чем-то беспокоишься. Мы могли бы поехать в Блоуинг-Рок, подышать свежим горным воздухом…

— Не хочется, — сказал Мелон.

— …или на берег океана. Я видела океан только раз в жизни, и то, когда ездила в гости к моей двоюродной сестре Саре Гринлав в Саванну. Говорят, в Си-Айленд-бич — прекрасный климат. Там не слишком жарко и не слишком холодно. А перемена обстановки тебя очень подбодрит.

— Я всегда устаю от поездок. — Он не стал говорить жене, что задумал осенью поехать в Вермонт или в Мейн, где он сможет увидеть снег. Мелон подальше упрятал под подушку «От болезни к смерти»: он не хотел делиться с женой сокровенным. Он капризно пожаловался: — Мне до смерти надоела эта больница!

— Одно для меня ясно, — сказала миссис Мелон, — ты должен привыкнуть к тому, чтобы вторую половину дня в аптеке работал мистер Харрис. Как говорится: мешай дело с бездельем, проживешь век с весельем.

Вернувшись из больницы и перестав работать после обеда, Мелон едва влачил свои дни. Он думал о гоpax, о Севере, о снеге, об океане… думал о всем богатстве жизни, которую он не пережил, а прожил. Он спрашивал себя, как же ему умирать, если он еще и не жил.