Читаем Час Самайна полностью

Теперь, работая в ГПУ, она кое-что еще узнала о предыдущей деятельности Якова Блюмкина. В Украине, во время граждан­ской войны, он одно время командовал бригадой в боях с белогвардейцами, затем руководил карательными отрядами, проводящими «чистку» в Крыму после освобождения от войск Врангеля (было уничтожено более сорока тысяч пленных офицеров), участвовал в разгроме и «чистке» бывших «союзников» — анархистов армии батька Махно, с эскадрой под командованием Раскольникова совершил рейд по захвату иранского города-порта Энзели и скрывающихся там кораблей бывшей флотилии Врангеля. Когда вспыхнуло восстание про­тив иранского шаха, принял участие в качестве советника, затем подготовил свержение Кучук-хана и создание советской иранской республики, а также иранской коммунистической партии, стал членом ее ЦК. Одно время был военным совет­ником в Китае, затем в Монголии, боролся с бароном Унгерном. Действовал всегда решительно, жестко и жестоко.

У Жени голова пошла кругом от всей этой информации. С одной стороны, Яков — герой революции, с другой — палач, у которого руки не то что по локти в крови, а гораздо выше.

При каждом возвращении в Москву Блюмкин вел богемный образ жизни, покровительствуя поэтам-имажинистам, при необходимости спасая от подвалов Лубянки. Жизнь и деятель­ность Якова Блюмкина заслуживала двойственной оценки, таким же было и отношение к нему Жени. С одной стороны, она его почти ненавидела, а с другой — ее к нему тянуло. И она никак не могла разобраться, чего было больше: ненависти или влечения, может, даже любви?!

Ее бесило его невнимание — ведь должен был подойти, рас­спросить, как она выбралась из Украины, почему оказалась здесь! А он проходил мимо, словно она была обычным сотруд­ником, с которым ничего не связывало в прошлом.

Работы у Жени было очень много, часто приходилось заси­живаться до позднего вечера и возвращаться домой ночью.

Когда появлялось время, она составляла Гале компанию на вечерах поэзии. Иногда заходили в кафе «Стойло Пегаса», облюбованное имажинистами. Там она как-то увидела Блюмкина и стала свидетельницей безобразной сцены.

В кафе было полно народу. Блюмкин пировал в большой  компании, где было немало женщин. Женя с Галей сидели за столиком в самом углу, стараясь не привлечь его внимание. Внезапно поднялся шум, и Женя увидела, что Блюмкин стоит перед столиком возле окна и целится из револьвера в бледного от страха круглолицего полноватого молодого человека в сером костюме. Его уговаривают не стрелять. Наконец он соглашается и возвращается за столик, презрительно бросив на ходу:

— Хамов надо убивать! Иначе ничего не выйдет. Революция погибнет!

От официанта они узнали, что молодой человек, комедий­ный актер немого кино Игорь Ильинский, начал вытирать ботинки бархатной портьерой, а Блюмкин это увидел и чуть было его не застрелил.

— Неужели он мог это сделать? — удивилась Женя. — Не­ужели он так изменился?

— Он был таким и прежде, ты просто этого не замечала. Лю­бовь слепа. А может, не было подобной ситуации, чтобы разо­браться... Как-то в ресторане, пьяный, он вытащил пачку ор­деров и сказал, что ему достаточно вписать туда имя человека и того расстреляют. Потребовал у пьяной компании назвать фамилию, чтобы вписать ее в ордер. Мандельштам подскочил к нему, выхватил ордера и порвал. А потом даже ходил к Дзер­жинскому жаловаться на Блюмкина. А одной поэтессе Блюмкин даже предлагал поехать с ним, чтобы заняться любовью на тру­пах расстрелянных... Есенину предлагал поучаствовать в рас­стреле, чтобы почувствовать, что значит убить человека...

— Выходит, я знала другого человека, а не того, который сидит там, — сказала Женя и увидела, что на колени к Блюм­кину взгромоздилась рыжеволосая девица и целуется с ним. — Я хочу отсюда уйти.

— Хорошо. Пойдем, — согласилась Галя.

Они вышли на улицу.

— Галя, тебе не кажется, что мы дуры? — спросила Женя. — Жертвуем собой в ожидании чего-то несбыточного, иногда бывая неискренними даже с самими собой. Ведь на самом деле я приехала в Москву из-за Якова, хотя пыталась объяснить это более вескими причинами. Ты была права: тогда, в ванной, я его хотела и поэтому молчала, понимая, что с его стороны это лишь тяга пьяного мужика к своей собственности, какой я была все это время. После Якова у меня никого не было, если  не считать кратковременного романа, если можно его так назвать, на Крайнем Севере с одним ничтожеством. Но это только от одиночества, когда хочется выть, рыдать, рвать на себе волосы, лишь бы изменить что-нибудь. Скажи, разве я дурнушка и не могу рассчитывать на ответное чувство?

— Женя, ты настоящая красавица! Мне бывшие сотрудни­ки при встрече говорят, мол, хорошую, красивую замену ты себе нашла, но недоступную. К ней, говорят, не подойдешь.