Читаем Час Самайна полностью

Целью, которая стояла перед лабораторией, было научиться читать мысли противника, считывать информацию с мозга человека с помощью взгляда и в дальнейшем воздействовать на него мысленно отдаваемыми командами. Мир представ­лялся огромной информационной системой, из которой по­средством манипуляций с человеческой психикой возможно черпать тайную информацию.

Рос штат сотрудников. Да и сама лаборатория увеличивалась, занимая уже ряд помещений, расположенных по разным адре­сам. Основные помещения находились под «крышей» Биофи­зической лаборатории при Московском энергетическом инсти­туте, хотя подчинялись непосредственно спецотделу ГПУ, возглавляемому Глебом Бокием. В здании ГПУ по Фуркасов­скому переулку было оборудовано помещение со звуконепро­ницаемыми стенами, без окон, обитое черным крепом, что по­служило основанием для его названия — «черная» комната. Здесь проводились эксперименты по ясновидению, по предви­дению событий, а также спиритические сеансы, но с научным уклоном. В качестве медиумов использовались разные люди, не только из штата лаборатории. Женя попробовала свои силы в ясновидении и получила довольно высокие результаты.

В лаборатории находился изобретенный Барченко прибор, наглядно демонстрирующий материальность мысли. Внутри тонкого стеклянного колпака, из которого полностью выкачан воздух, каплей дамар-лака подвешена сухая тонкая шелковая нить, на конце которой укреплена тонкая сухая соломинка, служащая стрелкой-указателем. На конце соломинки распу­шена тончайшая нить гигроскопической ваты. Желающие могли сосредоточить взгляд на клочке ваты и убедиться, что стрелку можно повернуть взглядом.

Но не только этими вопросами занимались в лаборатории. Барченко установил связи с хасидами, исмаилитами, мусульманскими суфийскими дервишами, караимами, тибетскими и монгольскими ламами, а также алтайскими старообрядцами, кержаками и русской сектой голбешников. Для этого ему приходилось вести переписку и часто разъезжать, используя каналы министерства иностранных дел и иностранного отдела ГПУ.

Полученные результаты держались в строжайшей тайне и докладывались лично Глебу Бокию. Все сотрудники были предупреждены о личной ответственности: «ничего никому и ни под каким предлогом, несмотря на звания, должности, возможные угрозы». А о том, что Глеб Бокий наделен особы­ми полномочиями и не любит шутить с такими вещами, зна­ли все. Он организовал и курировал свое детище — Соловецкие лагеря особого назначения (СЛОН). Осужденных отправляли туда на пароходе, который носил его имя. Сотрудники, огля­дываясь по сторонам, шутили, что их лаборатория в Москве является самой приближенной точкой к Соловкам.

Вскоре эта мрачная шутка оказалась реальностью. Двое сотрудников лаборатории неожиданно исчезли, а до остав­шихся было в неофициальном порядке доведено, что у них был «слишком длинный язык». После этого даже шутки пре­кратились. Соловки — не самое страшное, что могло ожидать. Бокий входил в «тройку», которая во внесудебном порядке решала жизнь и судьбу арестованных ГПУ по политическим мотивам. Успешный эксперимент по устройству лагерей на Соловках решили распространить на всю страну, особое вни­мание уделив необжитым территориям Сибири и Заполярья, вновь поручив Бокию этим заняться.

Женя только теперь поняла, что Александр Васильевич мол­чанием о том, что она передала информацию Блюмкину, фак­тически спас ей жизнь. Она полностью отдавалась работе, что­бы хоть этим загладить свою вину. К концу года ее стали мучить тяжелые предчувствия. Она, не выдержав, поехала к Бениславской, но не застала ее дома. Соседи сказали, что Галя уехала отдохнуть.

Ранним утром за несколько дней до Нового года дороге на работу услышала от мальчишки-газетчика страшное известие. Ноги ее подкосились, хлынули слезы и она, купив газету, кое-как добрела до лаборатории.

Мельком взглянув на газету с траурным заголовком на первой полосе «Самоубийство крестьянского поэта в Ленингра­де», Барченко сказал:

— Понимаю тебя, Женя. Я тоже узнал об этом сегодня утром... Это огромное горе для России, а для людей, которые знали его лично, — неизмеримо большее. Есенин был пре­красным поэтом, что бы ни говорили о его образе жизни. Мне его стихи очень нравились, а Наташа ими просто зачи­тывалась. Может, сегодня отдохнешь, побудешь с дочкой, успокоишься?

— Спасибо, Александр Васильевич. Мне будет легче на ра­боте, чем дома, со своими мыслями. Знаете... — начала Женя и замолкла.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил Александр Васи­льевич, видя, что она побледнела.

— Нет... Потом... Я зайду к вам... Когда успокоюсь.

Барченко пожал плечами и скрылся в кабинете. Удивитель­но распорядилась природа: женщина гораздо тоньше, чув­ствительнее, но слезливее, и это делает ее менее подверженной стрессам, чем мужчину, переживающего боль внутри.

Перед обедом Женя зашла в кабинет Барченко и молча по­ложила на стол свой ключ от сейфа.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Барченко внезапно охрипшим голосом, уже догадываясь, что к чему.