Читаем Час ноль полностью

— Шарлотта, опять? Шарлотта, будь же внимательней. Что я тебе говорил, Шарлотта. Я же знал, что так будет. Шарлотта, ты никогда этому не научишься.

— Вы правы, — кричала в таких случаях Шарлотта Хаупт. — Не знаю, в чем дело, но тарелки просто прыгают у меня из рук.

А они все умели обращаться с фарфором и стеклом. Ни у кого из них никогда ничего из рук не выскальзывало. И несмотря на это, они были к ней снисходительны, когда что-нибудь снова разбивалось. Больше того, этот ожидаемый звон и грохот выметаемых осколков были постоянным и надежным источником юмора и хорошего настроения, они вызывали такие взрывы веселости, что у Шарлотты Хаупт уже заранее начинали дрожать руки, когда предстояло вытирать посуду.

Не менее забавными считали они и ее кулинарные попытки: просевшие плетенки, обуглившиеся рулеты, жесткие, как подошва, бифштексы, жидкие или каменно-крутые яйца к завтраку, пережаренный картофель. Грязные следы на стекле, когда она мыла окна. Моющий порошок на лестнице, когда ей приходило в голову заняться уборкой, к тому же в самое неожиданное время. Нет-нет, никто никогда ее не осуждал. Напротив, все находили ее восхитительной, стоило ей, красной как рак, потной, размякшей от жары, вынырнуть из адского кухонного чада. Ее фартуки казались им элегантными, они помогали ей чистить салат, сливали воду с вареной картошки, присматривали за тушеным мясом. Немножко присматривали они и за ней самой. А восьмилетний сын звал ее просто по имени.

Но музыка искупала все. Шарлотта занималась по меньшей мере четыре часа в день. Не считая уроков, которые она давала своим сыновьям. Зато ее муж сразу заявил, что у него нет слуха. Он всегда делал эту оговорку, когда хвалил ее. А хвалил он ее постоянно. Шарлотта систематически разучивала новые вещи. После этого она церемонно приглашала всех на концерт. Эразмус Хаупт требовал, чтобы сыновья присутствовали на этих концертах. Наклон его головы, а также весьма выразительный взгляд давал им понять, что это прежде всего вопрос такта. Прослушать итог многочасовых усилий жены, разученную сонату Моцарта, — для Эразмуса Хаупта это был вопрос такта.

Тоже мне герой, подумал Хаупт.

Дни рождения в их семье славились. Мать любила делать подарки. Дни ли рождения, рождество, пасха — это были истинные оргии, торжество красок и изобилия. И пусть даже среди всех этих цветов из вороха упаковочной бумаги в мерцании свечей извлекались в итоге пара кальсон или носков, а к концу войны и вовсе лишь все более унылой расцветки галстуки — праздник для Шарлотты Хаупт был всегда праздником.

Какой щедрой души человек, подумал Хаупт.

И если Шарлотта Хаупт отвечала за красоту, то Эразмус Хаупт — за порядок. У него была своя манера входить в комнату, как будто, не появись он там своевременно, неизбежно начался бы хаос. Впрочем, Эразмус Хаупт сглаживал конфликты даже там, где их и в помине не было. И делал это весело. Любимым словечком у него было существительное «ясность». «Будь добр, внести, пожалуйста, побыстрее ясность в вопрос, намереваешься ли ты съесть еще один кусок торта или нет?» — передразнивали его нередко сыновья. Впрочем, соблюдая известную осторожность, так как это был единственный способ по-настоящему вывести мать из себя. Своего Эразмуса Шарлотта в обиду никогда не давала. Когда он входил в комнату, все остальные отодвигались для нее куда-то на периферию. Когда он начинал говорить, она тут же замолкала. Когда он шутил, она смеялась, но смеялась серьезно, во всяком случае, не так, как обычно. Ее смех разносился по дому.

Тоже мне герой, подумал Хаупт.

Самым щекотливым моментом был тот, когда Эразмус Хаупт — в день рождения или на рождество — распаковывал подарки Шарлотты. Эразмус Хаупт делал это с улыбкой, дававшей понять, что он готов ко всему. В самом деле, Шарлотта всегда придумывала для него что-нибудь особенное. И хотя Эразмус Хаупт был готов ко всему, разворачивая свой подарок, но то, что он доставал из вороха разноцветной бумаги, всегда заставало его несколько врасплох. Не то чтобы ему не нравился подарок. Он просто не ожидал этого. Он представлял себе что-то совсем другое. Впрочем, ему это нравится. Разве что слишком оригинально. Во всяком случае, весьма изысканно.

— Но ведь тебе это нравится? — допытывалась Шарлотта Хаупт, — Скажи честно, если тебе не нравится.

Тут уж Эразмус Хаупт вносил полную ясность. Со всей решительностью он заявлял, что подарок ему нравится. И в конце концов, не подарок главное, но сам акт дарения, намерение дарящего. А какие намерения были у Шарлотты, он прекрасно знает. Еще раз большое спасибо.

Он обращался с ней как с ребенком, подумал Хаупт. Сохранял девочкой-подростком, какой она была, когда он познакомился с нею. Ей не позволено было взрослеть.