Читаем Час негодяев полностью

Трусы и штаны я выбросил в первый попавшийся мусорный бак. Посмотрим, как этот козел выкрутится – без мобилы, денег, документов, трусов и штанов. По крайней мере, ему будет точно не до того, чтобы сообщать, что объект сорвался…

Уже через два часа я покинул город. Все выезды из города, все вокзалы уже плотно контролировались, но если город стоит на большой реке, то плотно перекрыть его почти невозможно…

В Днепр я больше не возвращался…

Смысл жизни я вновь нашел через несколько дней. Когда сидел в подземном переходе у Донецкой ОГА и готовился встречать федеральные БТРы. Федеральными я называл их по привычке – по горькой иронии судьбы тогда я был на другой стороне баррикад…

Это был обычный подземный переход, постсоветский, с какими-то плакатами на стенах, рекламными, извещающими об очередных концертах, еще что-то рекламирующих, какую-то ерунду, которая не имела сейчас ровным счетом никакого значения. А нас было двадцать человек, и я был самым старшим из всех, а самому младшему было только семнадцать. И в армии служили только десять человек, и было у нас на всех только три автомата, потому что больше не было. И патронов почти не было, потому что автоматы-то хранили, а вот с патронами была напряженка и с запасными магазинами тоже. А если бы и не было напряженки, ну что может сделать с армией, с бронетранспортерами и БМП толпа в двадцать человек, из которых боевой опыт был только у меня, и из оружия – коктейли Молотова и три автомата на всех…

А вокруг был ночной Донецк, город миллиона роз, терриконов и правды. И были эти двадцать пацанов, за которых я не хотел отвечать, но отвечал, потому что ничего другого не оставалось. И было четкое ощущение – впервые за много лет, – что все вокруг правильно. Такого ощущения не было даже в Чечне, в Грозном…

А здесь оно было.

Я вспомнил Шали… я тогда был совой[48], прикомандирован к спецназу внутренних войск, мы обыскивали дом за домом в поисках укрытий боевиков. Чеченцы молча наблюдали за нами, я подошел и сказал, что мы обыщем и уйдем, и никто ничего из домов не украдет, я отвечаю за это. Тогда один из стариков сказал по-русски: «Аллах все видит. Настанет день – и вы будете на нашем месте, как мы сейчас, и это будет справедливо». Похоже, что старик был пророком, это и случилось…

Именно это.

Мы говорили о чем-то, меняли посты и ждали украинские БТРы и штурма администрации. Ждали всю ночь, но они так и не пришли. И мы почему-то подумали, что теперь мы победили…

А дальше были Одесса и Мариуполь, Иловайск и Дебальцево, Донецкий аэропорт. Примеры просто беспримерного мужества и одновременно с этим – просто поразительного в условиях гражданской войны милосердия, когда пленных украинцев, в основном призывников, просто передавали женам и матерям. Я помнил, что было в Чечне… контраст был просто разительным. В числе пленных побывал даже одиозный сотник Майдана Тарасюк, которого вернули обратно вместе со всеми, и он потом избрался в Раду. Не знаю, правда, добро мы сделали этим украинцам или зло.

Но было и еще кое-что. Были «вантажи», которые на территории Украины сопровождало СБУ, а на нашей территории – мы, и из-под маски я видел знакомые до боли лица по ту сторону, легализовавшиеся, избежавшие люстрации, весьма довольные собой и новым способом заработка. Был Луганский ликеро-водочный, Луга-нова на полном ходу, были эшелоны с углем… да много чего было. Был донецкий дендропарк, а в нем особняк Люкса, за все время войны в него не попал ни один снаряд.

И я постепенно разочаровался и в том, что происходило в ДНР… постепенно и тут все грязное и уродливое пробилось, вылезло наружу, покрыло плесенью то, что раньше было чистым. Видимо, это моя судьба такая – разочаровываться. Или, как сказано в одном из фильмов про Борна, мы пожиратели дерьма, и жрем его, чтобы это не пришлось делать другим.

Как-то так…

Информация к размышлению

Документ подлинный

Интервью сотника Майдана

…

– 18 февраля обстановка вновь была взорвана. Стрельба на поражение, многочисленные жертвы с обеих сторон. Горящие машины на Институтской и Шелковичной, зачистка Грушевского, штурм Майдана. Ситуация уже кардинально отличалась от первого январского обострения, которое ограничивалось улицей Грушевского. Что на этот раз послужило катализатором обострения, вылившегося в откровенную бойню?