— Не думаю. С его приметами рациональнее сразу заявить о себе. Типа вот он я — неуловимый Фантомас, непобедимый Зорро. А морду под маской прятал, очевидно, для того, чтобы скрыть результаты последней пластической операции. С теорией Максима Смирнова о поэтапном наращивании им жирка я не согласен. Я думаю, не все так просто и прямолинейно. Бультерьер живет по своим, особым законам со своей специфической логикой. Фальшивыми баксами, например, он специально расплачивался, чтобы мы проследили его кровавый путь с самого начала. Абсурд выставляется напоказ, чтобы мы искали мотивацию и пришли к ложному выводу о его вменяемости. Абсурдно, что он затеял маленькую войну ради горстки брюликов на золотой цепочке, но и в этом присутствует определенная логика. Мы ожидали стандартных требований типа чемодана с баксами, а он предпочел реальную бриллиантовую синичку жирному зеленому журавлю. Штук сто "зеленых" он срубил по-любому, за вычетом накладных расходов. Сразу сбывать с рук брюлики он не станет, заляжет на дно, а мы...

Николай Маратович Казанцев выпрямил спину, поднял кверху указующий перст, закатил очи долу, и Пушкарев оборвал монолог на полуслове. Николай Маратович пожевал губами, смежил веки. Как когда-то Архимеда в ванне, его внезапно настигла некая архиважная мысль, он ее формулировал, а Пушкарев терпеливо ждал. Прошла минута, томительная для Пушкарева и полная внутреннего напряжения для Казанцева. Поднятый кверху перст дрогнул и поменял положение, указал на Евгения Владимировича. Веки новоиспеченного президента "Никоса" открылись, Николай Маратович Казанцев торжественно произнес:

— Его надо убить!

— Кого? — не понял страдающий от хронического недосыпания Пушкарев, сомлевший малость за минуту ожидания откровений Казанцева.

— Бультерьера! Любой ценой! Я соглашусь дать интервью телевидению, я обмолвлюсь, что "Никос" в вопросе борьбы с террористами разделяет позицию Израиля. Месть за террор! Смерть за смерть! Без суда и следствия! Когда Бультерьер сдохнет, все поймут, что это наших рук дело! Мы завоюем симпатию общества, мы припугнем конкурентов. Мы сделаем это!

Пушкарева несколько смутило сияние глаз и патетика Казанцева. Евгений Владимирович, скрывая очередной зевок, кашлянул в кулак, после чего напомнил осторожно:

— Не исключено, что Ступина раньше нас поймают менты или чекисты. Если мы сделаем ему громкую рекламу, они будут стараться как никогда.

— Он должен умереть при задержании, погибнуть в тюремной камере, все равно где! Он сдохнет не своей смертью, и все вспомнят мое интервью!

— Вряд ли я смогу обещать, что достану его на Лубянке. С "Матросской тишиной" проще, но гарантировать убийство Ступина, взятого под стражу, я не могу.

— Тогда мы должны прыгнуть выше головы и раньше остальных достать Бультерьера, которого сами же разрекламируем! И без церемоний — сразу мочить! Насмерть! Замочим и... Хы-хы-хы!.. — Казанцев засмеялся, краснея, брызгая слюной, возбуждаясь пуще прежнего: — Замочим и подбросим труп в сортир!

Пушкарев улыбнулся за компанию. Возражать новому президенту "Никоса", по крайней мере сейчас, пока тот возбужден, Евгений Владимирович поостерегся.

— Всех людей, все твои силы надо срочно задействовать на розыске! Всех до единого!

И все же придется мягко, но возразить:

— Николай, всех поголовно запрягать в хомут розыска — только делу вредить. Большинство моих людишек в вопросах сыска ни ухом ни рылом, они будут только мешать компактной группе профессионалов. Единственный сотрудник из всех телохранителей, кого бы я подключил к сыскарям, — Зоя Сабурова. Тебе известно, какой у нее характер, и к Бультерьеру у Сабуровой личные счеты. Ее присутствие в розыскной группе настроит ребятишек на хороший лад. Третьего дня я навестил Зойку в больнице, она ничего, поправляется. Ноги-руки целы, сотрясение и моржевание обошлись без последствий. Злая, — Пушкарев улыбнулся, — как бультерьериха. Жалуется, что измучилась вся от навязчивого желания поквитаться с хромоногим уродом.

Часть II

Разрушитель

Глава 1

Я — местный

Слежку я почуял не сразу, но, думаю, она появилась относительно недавно. Я свернул на еле заметную тропинку, которую поначалу принял за обычную звериную тропу, пошел по ней, по тропе-тропинке, и спустя какое-то время почувствовал затылком пристальный человеческий взгляд.