Читаем Чарующий апрель полностью

Очевидное желание каждой из дам подолгу бывать отдельно от остальных также озадачивало слуг. В результате во всем доме царила мертвая тишина, нарушаемая лишь приемами пищи. Здесь могло бы быть так же пустынно, как и всю зиму, если бы не звуки жизни. Пожилая дама сидела в своей комнате одна. Темноглазая дама бродила в одиночестве, непонятно зачем праздно шатаясь среди скал, – так Доменико, иногда пересекавшийся с ней в ходе выполнения своих обязанностей, рассказывал. Очень красивая светленькая дама поднималась на холмы и оставалась там часами одна. И каждый день солнце медленно огибало дом, а вечером исчезало в море, и ничего не происходило.

Слуги зевали.

И тем не менее четыре дамы, сидевшие, как миссис Фишер, или лежавшие, как леди Кэролайн, или бездельничавшие, как миссис Эрбутнот, или уединившиеся на холмах, как миссис Уилкинс, были какими угодно, но не вялыми. Ум каждой был необычно напряжен. Даже по ночам их мозги были заняты, и сны, что приходили к ним, были чисты, тонки, быстры и совершенно отличны от тяжелых снов о доме. Нечто в атмосфере Сан-Сальваторе пробуждало разум во всех, кроме его обывателей. Они, как и прежде, несмотря на окружающую красоту и пытливые времена года, не допускали иных мыслей, кроме тех, к которым привыкли. Всю свою жизнь они видели, год за годом, удивительное повторяющееся апрельское зрелище в садах, и обычай сделал его невидимым для них. Они не замечали и не осознавали его, как собака Доменико, спящая на солнце.

Гости же не могли оставить его незамеченным – уж слишком захватывающе после особенно влажного и угрюмого лондонского марта. Внезапно перенестись туда, где воздух так неподвижен, что задерживал собственное дыхание, где свет переливается позолотой так, что преображались самые обыкновенные вещи, перенестись в это нежное тепло, в этот ласковый аромат, быть окруженными древним серым замком и вдали – безмятежные холмы Перуджини, это поразительный контраст. Даже леди Кэролайн, всю жизнь жившая в красоте, везде побывавшая и все повидавшая, изумлялась этому. В тот год была особенно чудесная весна, и из всех месяцев в Сан-Сальваторе апрель, если погода была хорошей, был самым лучшим. Май палил и увядал, март был неспокоен и в своей яркости мог быть жестким и холодным, но апрель приходил мягко, как благословение, и если это был славный апрель, то он был так прекрасен, что невозможно было не почувствовать себя другим, не ощутить волнения и умиления.

Миссис Уилкинс, как мы видели, отреагировала на него мгновенно. Она, так сказать, вмиг сбросила с себя все одежды и с восторженным криком сразу нырнула в блаженство.

Миссис Эрбутнот была взволнована и тронута, но иначе. Она испытывала странные ощущения, которым только предстоит быть описанными.

Миссис Фишер, будучи пожилой, была более тяжелой и непроницаемой и оказывала большее сопротивление. Но и она испытывала странные ощущения, которым также только предстоит быть описанными.

Леди Кэролайн, уже достаточно знакомая с красивыми домами и климатом, для которой они не могли стать таким же сюрпризом, тем не менее реагировала на все почти так же быстро, как миссис Уилкинс. Это место почти мгновенно подействовало и на нее, и часть этого влияния она осознавала. Оно заставило ее, начиная с первого же вечера, захотеть думать и любопытно действовало на нее, как совесть. То, что эта совесть, казалось, продавливала в ней с такой настойчивостью, поразило ее – леди Кэролайн колебалась принять то, что все время приходило ей в голову, – она безвкусна.

Она. Безвкусна. Представляете?

Она должна обдумать это.

На следующее утро после первого совместного ужина она проснулась с чувством сожаления. Накануне она была слишком разговорчива с миссис Уилкинс. Что заставило ее так поступить, задавалась она вопросом. Теперь, конечно, миссис Уилкинс заявит на нее права, захочет быть с ней неразлучной. При мысли о неразлучной дружбе в течение четырех недель у Крохи что-то сжималось внутри. Несомненно, ободренная миссис Уилкинс затаится в верхнем саду, поджидая, когда та выйдет на улицу, чтобы утренне-жизнерадостно приветствовать ее. Как же она ненавидела, когда ее приветствовали в подобной манере, да и вообще, когда ее приветствовали. Зря она ободряла миссис Уилкинс вчера. Смертельная ошибка. Обычно свойственное ей молчание вредно, потому что уже вовлекло бы ее в диалог, но энергичное поощрение было самоубийством. Что же заставило ее так себя вести? И вот теперь ей придется потратить драгоценное, предназначенное для размышлений время на то, чтобы избавиться от миссис Уилкинс и остаться наедине с собой.