Читаем Чайная роза полностью

Ник прогнал зловещую картину и потянулся за часами. В одиннадцать он должен встретиться с агентом по недвижимости и осмотреть места для галереи. По ошибке он открыл не переднюю, а заднюю крышку. На колени выпала небольшая, аккуратно обрезанная фотография. Ник поднял снимок. При виде улыбающегося молодого человека у него сжалось сердце. Молодой человек стоял на фоне стены с надписью «Chat Noir»[6]. Ник прекрасно помнил это место. Он почти ощущал вкус абсента и запах вечернего воздуха – невообразимую смесь сигаретного дыма, духов, чеснока и масляной краски. Он увидел своих друзей: их лица, далеко не модную одежду и руки в пятнах краски. Ник прижал руку к сердцу. Оно билось. Нарушения? Если минувшей осенью его сердце перенесло невосполнимую утрату и не разорвалось, такой ли уж сильный вред нанесут сердцу несколько поврежденных участков? Ник продолжал смотреть на фотографию, и вдруг Нью-Йорк исчез. Он снова был в Париже. Они сидели в кафе, Анри – напротив него, в своей любимой куртке цвета красного вина. И было это не в марте, а в мае. Тогда они впервые встретились. Ник вновь был на Монмартре…

– Двести пятьдесят франков за эту… эту афишу?! – воскликнул Поль Гоген, чей характерный французский говор намекал на достаточное количество выпитого вина. – По-моему, такое вешать только на фонарном столбе или на щите у магазина!

– Лучше афиша, чем детская мазня… вроде твоих бретонцев! – немедленно отозвался Анри Тулуз-Лотрек, вызвав взрыв хохота собравшихся.

В тот день Ник продал одну из работ Тулуз-Лотрека – красочный портрет танцовщицы Луизы Вебер по прозвищу Ла Гулю. Его работодатель, известный торговец предметами искусства Поль Дюран-Рюэль, поначалу не хотел выставлять картины Тулуз-Лотрека, однако Ник сумел настоять на своем. Дюран-Рюэль разрешил выставить несколько полотен. Сам Ник получил с этой продажи лишь скромные комиссионные, но успех измерялся не деньгами. Это была победа нового искусства, которому он проложил дорогу.

Продавать произведения художников нового поколения было делом нелегким. Мане, Ренуар и Моризо – те, с кого началось новое направление в искусстве, – не торопились потесниться. Однако Ник верил в успех. В 1874 году, когда авангардисты впервые выставились, они тоже не смогли продать ни одной картины. Художественный критик, взяв название полотна Моне «Впечатление. Восход солнца», презрительно окрестил их импрессионистами, приравняв к дилетантам, балующимся искусством. Бунтуя против исторической и жанровой живописи, признаваемой тогдашним обществом, импрессионисты стремились уйти от идеальных сцен, изображая реальную жизнь. Швея, склонившаяся над тканью, считалась ими столь же достойным сюжетом, как император или бог. Техника, в которой творили эти художники, была далека от академических штудий и порой выглядела нарочито небрежной. Это делалось с целью пробудить зрительские эмоции. Публика презрительно морщилась, но Ник обожал этих художников. Реализм изображаемых ими сцен жизни был созвучен его настойчивому стремлению внести хотя бы крупицу честности в собственную жизнь.

В Кембридже Ник, по настоянию отца, изучал экономику. Как же иначе? Ведь он наследник семейного банка «Альбион». К тому времени, когда управление банком перейдет в его руки, Ник должен хорошо разбираться во всех финансовых тонкостях. Однако самого Ника такая перспектива не вдохновляла, и все свободное время он тратил на изучение искусства. Полотна импрессионистов он впервые увидел в Национальной галерее. Тогда ему было девятнадцать. Лето он проводил в конторе «Альбиона», ненавидя каждую секунду рабочего дня. После встречи с творчеством импрессионистов он вышел из музея, сел в первый попавшийся кеб и велел кучеру целый час ездить по городу, самостоятельно выбирая маршрут. Весь этот час Ник проплакал в наемном экипаже, где этого никто не видел и не слышал. Вернувшись домой, он знал, что больше не пойдет в «Альбион» и не продолжит учебу в Кембридже. Он пойдет против воли отца и отправится в Париж. Ник ненавидел свою жизнь: удушающие дни, семейные обеды, во время которых отец мучил его вопросами о финансах и ругал, если не получал удовлетворительных ответов. Ника сводили с ума отвратительные званые вечера, где друзья матери, словно сутенеры, подсовывали ему своих дочерей. Единственный сын богатого, именитого отца, он считался завидной добычей. Вся его жизнь была сплошной игрой по чужим правилам. Нику претило то, кем и чем он был. А на полотнах Моне, Писсарро, Дега он видел мир без прикрас, не подчиняющийся канонам общества, и эти картины становились для него живительными глотками воздуха.