Читаем Чайковский полностью

«Совершенно верю, что Надежда Филаретовна больна, слаба, нервно расстроена и писать мне по-прежнему не может, – писал Петр Ильич. – Да я ни за что в свете и не хотел бы, чтобы она из-за меня страдала. Меня огорчает, смущает и, скажу откровенно, глубоко оскорбляет не то, что она мне не пишет, а то, что она совершенно перестала интересоваться мной. Ведь если бы она хотела, чтобы я по-прежнему вел с ней правильную корреспонденцию, – то разве это не было бы вполне удобоисполнимо, ибо между мной и ей мог ли бы быть постоянными посредниками Вы и Юлия Карловна? Ни разу, однако ж, ни Вам, ни ей она не поручала просить меня уведомлять ее о том, как я живу и что со мной происходит. Я пытался через Вас установить правильные письменные сношения с Н[адеждой] Ф[иларетовной], но каждое Ваше письмо было лишь учтивым ответом на мои попытки хотя бы до некоторой степени сохранить тень прошлого. Вам, конечно, известно, что Н[адежда] Ф[иларетонна] в сентябре прошлого года уведомила меня, что, будучи разорена, она не может больше оказывать мне свою матерьяльную поддержку. Мой ответ ей, вероятно, также Вам известен. Мне хотелось, мне нужно было, чтобы мои отношения с Н[адеждой] Ф[иларетовной] нисколько не изменились вследствие того, что я перестал получать от нее деньги. К сожалению, это оказалось невозможным вследствие совершенно очевидного охлаждения Н[адежды] Ф[иларетовны] ко мне. В результате вышло то, что я перестал писать Н[адежде] Фlиларетовне]; прекратил почти всякие с нею сношения после того, как лишился ее денег. Такое положение унижает меня в собственных глазах, делает для меня невыносимым воспоминание о том, что я принимал ее денежные выдачи, постоянно терзает и тяготит меня свыше меры. Осенью, в деревне, я перечел прежние письма Н[адежды] Ф[иларетовны]. Ни ее болезнь, ни горести, ни матерьяльные затруднения не могли, казалось бы, изменить тех чувств, которые высказывались в этих письмах. Однако ж они изменились. Быть может, именно оттого, что я лично никогда не знал Н[адежды] Ф[иларетовны], она представлялась мне идеалом человека; я не мог себе представить изменчивости в такой полубогине; мне казалось, что скорее земной шар может рассыпаться в мелкие кусочки, чем Н[адежда] Ф[иларетовна] сделаться в отношении меня другой. Но последнее случилось, и это перевертывает вверх дном мои воззрения на людей, мою веру в лучших из них; это смущает мое спокойствие, отравляет ту долю счастия, которая у делается мне судьбой… Не желая этого, Н[адежда] Ф[иларетовна] поступила со мной очень жестоко. Никогда я не чувствовал себя столь приниженным, столь уязвленным в своей гордости, как теперь. И тяжелее всего то, что, ввиду столь сильно расстроенного здоровья Н[адежды] Ф[иларетовны], я не могу, боясь огорчить и расстроить ее, высказать ей все то, что меня терзает»[243]. Письмо заканчивалось просьбой не отвечать на него.

Почему, переписываясь с Пахульским, Петр Ильич в то же время избегал упоминать о Надежде Филаретовне в общении с Николаем Карловичем и Анной Львовной? Ответ напрашивается сам собой – ему не хотелось говорить о неприятном, бередить незажившую рану. Да и самому Николаю Карловичу, наверное, было не очень приятно обсуждать прогрессирующую болезнь матери, которую он, судя по всему (или – несмотря ни на что), горячо любил.

К слову, есть еще одна версия, согласно которой Чайковского очернил перед баронессой Пахульский, питавший к Петру Ильичу личную неприязнь. (Пахульский сочинял музыку, Чайковский по просьбе баронессы занимался с ним композицией, но композиторского таланта в нем не нашел.) Эта версия впервые была высказана слугой Чайковского Алексеем Софроновым, который писал своему барину: «Но вы знаете, дорогой мой благодетель, я думаю, не настолько разорилась Надежда Филаретовна, насколько она пишет, а думаю – это дело Вашего поляка Пахульского, так как акции Рязанской дороги стоят гораздо выше прошлого года… По этому случаю думаю, что тут главную роль сыграл Пахульский. Он летом все завидовал Вам, как Вы хорошо живете».

Сторонники этой версии считают, что якобы Пахульский рассказал баронессе об особенностях личной жизни Петра Ильича и тем самым настроил ее против «дорогого друга». Но вряд ли эти особенности, как уже было сказано выше, стали бы для Надежды Филаретовны откровением. Может, попробуем подыскать другую причину? Что, если Пахульский рассказал своей теще о том, как отреагировал на прекращение финансирования Петр Ильич? Он же явно высказывал свое мнение по этому поводу не только Юргенсону и брату… А хотя бы и Юргенсону. Пахульский был с ним знаком и мог получить от него эти сведения. Да и вообще музыкальный мирок Первопрестольной был тесным – здесь аукнулось, а там уже откликается.