Читаем Чай «Весна» полностью

– Сто пятьдесят тыщ баксов, – шептал он в помутнении рассудка, сбегая вниз. – Сто пятьдесят тысяч…

«Кто мог это подстроить? – крутилось в голове. – Кто и зачем? Да и кто знал, что я поеду в этот лес? Ведь никто же не мог знать, кроме… Кроме жены?»

Дверь возле входа в дом – та самая, напротив кухни, теперь была открыта настежь, мешая ему выбежать во двор, к джипу. И за этой дверью, похоже, было очень горячо. Ракитский грязно выругался и уже приготовился ударить ее ногой – но не успел. Он услышал свое имя.

Кто-то звал его из комнаты.

Он дотронулся до двери, и та поддалась. В этот миг Ракитскому показалось, что остановилось время и исчезли все звуки на Земле. Только было очень жарко, но холод в груди, становившийся все сильнее с каждой минутой в проклятом доме, словно защищал от огня, не давал загореться самому. Ракитский почувствовал, что не может контролировать свои действия, он словно плывет – даже не плывет, а перемещается безвольным хлебным мякишем в молоке, которым стал окружающий воздух, и мягкая, но настойчивая сила придает ему направление, подталкивая в комнату, не давая увернуться, улизнуть.

Но все эти ощущения прошли, едва он оказался внутри.

Теперь Ракитский даже не мог с уверенностью сказать, что находится в комнате. Точнее, это была комната, конечно, но определенно не жилая. Назначения ее Ракитский тоже не понимал: в комнате не было ничего, кроме серого цвета. С выкрашенного серым потолка свисали массивные ткани того же оттенка, прикрепленные к нему совершенно непостижимым образом – Ракитскому показалось, что их держит сам воздух, он же пускает легкие волны, скатывающиеся до пола. Все это создавало невероятное ощущение «живых», дышащих стен. Пол, напротив, был тверд и не вызывал сомнений в его прочности – покрытый толстой, все того же серого цвета ковровой дорожкой, он не скрипел при ходьбе, да и вообще никак не реагировал на движения Ракитского. Комната была пустой и тихой, и, поначалу, поразившись ее странной отделке, Ракитский забыл про жар. Но жар не прекращался и даже усиливался. За окном раздался сильный взрыв.

– Джипу капец, – произнес он, выглянув в окно. Там дымились сгоревший корпус и обугленные детали автомобиля, разбросанные по двору. – Вы мне за это ответите, суки! – но тут же, едва сделал первый шаг к выходу из комнаты, как его снова позвали. Сомнений быть не могло: Ракитский слышал свое имя, и этот голос… голос, который теперь прозвучал громче, и показался очень знакомым. Настолько, что он тут же, не раздумывая, бросился туда, откуда его услышал.

– Ну конечно! Там же дверь, как на втором!

Ракитский в два прыжка оказался в дальнем углу комнаты и, схватив струящуюся ткань, резко дернул на себя. Из проема вырывались языки пламени.

Тотчас вспыхнул очаг боли на левом запястье. Корчась, Ракитский упал на серую ковровую дорожку. Ткань снова скрыла от него дверной проем, но жар был уже невыносим. Ракитский ошибся: загорелось не тело, а только часы. Большой циферблат охватило ровное и равномерное пламя. Теперь он больше напоминал газовую конфорку. На ремешке огня не наблюдалось, но он прогревался так сильно, что единственным желанием, на которое теперь оказался способен Ракитский, было срочно избавиться от часов.

Крича и матерясь, Ракитский принялся стучать часами по ковровой дорожке в надежде сбить пламя, но оно словно не поддавалось никаким законам природы и жило само по себе – без Ракитского, его руки, всей этой комнаты, воздуха. Дорожка должна была уже воспламениться, изумился Ракитский, сбросив наконец часы. Ремешок оплавился, его давление на руку ослабилось, и часы покинули своего владельца, похоже, навсегда. От злости Ракитский пнул их со всей силы, и европейский эксклюзив остался догорать в углу лесного дома, возле мерно колышащейся серой ткани. Ракитскому остался огромный ожог, вздувавшийся на глазах: как ничто другое, он убеждал, что все происходящее в этом доме – не сон.

Не дав толком прийти в себя, дом напомнил Ракитскому о неминуемом следующем акте странного представления: его снова позвали. Он с криком ворвался в огненное помещение и ахнул: пламя осталось за спиной. В самой комнате огня почти не было – только небольшие очаги на стенах, полу, потолке и единственном окне крохотного помещения, расположенного вопреки всякой логике под «кабинетом» Ракитского. Все это было неважно – важен был человек, который сидел на крохотном стуле напротив.

– Я не могу выбраться отсюда. Ты меня выведешь, да ведь?

Перед ним сидела жена.

– Как ты сюда попала? – шепнул Ракитский, почувствовав, что куда-то пропал голос. – Тебя заставили? Кто тебя привез сюда, говори!

– Ты ведь меня не бросишь? – тихо спросила жена, странно раскачиваясь на стуле, словно не слышала его вопроса. – Ты меня выведешь?

– На втором этаже пожар, – монотонно говорила жена. – Ты, наверное, знаешь.

– Вставай! – Ракитский потянул ее за руку. – На первом, как видишь, тоже. Что здесь вообще происходит? Что ты об этом знаешь?

– Так ты меня выведешь? Или оставишь? Зачем ты сюда вообще приехал?