Читаем Былое — это сон полностью

Да, маленький Джон, если ты когда-нибудь прочтешь это, быть может, во время третьей мировой войны, надеюсь, расстояние во времени позволит тебе лучше, чем мне, понять все, что я пережил в Норвегии в 1939–1940 годах. Все станет далеким прошлым. Людей, о которых здесь идет речь, уже не будет в живых. То, о чем ты прочитаешь, тебя не заденет, и ты сможешь интересоваться только фактами. А может, поглощенный своими горестями и радостями, ты отложишь все в сторону и скажешь: «Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов».

Я написал, что не любил твою мать. Но верно ли это? Она была такая энергичная, такая веселая и любящая, такая хорошенькая. Мне было пятьдесят лет. Я был далеко не такой страстный, как она. Она любила сидеть у меня на коленях, когда я курил сигару. А Сусанна спокойно сидела за столом напротив меня, сама курила сигару и пила, не отставая. Твоя мать была слишком молода. Мир был еще нов для нее. Мне больше нравилась Сусанна, она была зрелая женщина.

Ведь мне было уже пятьдесят.

Я заранее назначил день, когда поеду в Йорстад, но, увидев на суде Йенни и узнав, что она живет в том доме, где прошло мое детство, поехал раньше, чем собирался. С этого все и началось.

Несколько минут я бродил по лужайке перед домом, наконец Йенни появилась в дверях. Нельзя сказать, что она приветливо отнеслась к человеку, который без спросу осматривал ее владения. Иногда под ее взглядом человек чувствовал себя, как под холодным душем.

Как я уже говорил, жизнь в Йенни била ключом. Бойкая, стройная, изящная, с остреньким носиком и темно-русыми волосами — она была очень хороша, ты, наверное, ее помнишь. Ты должен помнить, какой она была в тридцать лет. Господи боже мой, я говорю в прошедшем времени о возрасте, которого она тогда еще не достигла!

Я подошел к ней, назвался и попросил разрешения взглянуть на дом своего детства.

Ее лицо изменилось. Она уставилась на меня.

— Вы давно в Норвегии?

— Порядочно, — ответил я. — Я был на суде, когда осудили моего брата.

— И вы его не навестили?

— Нет, не навестил, — ответил я.

(До сих пор у меня в ушах звучат эти слова.)

— Почему же?

— Не знаю.

— Считали ниже своего достоинства?

— Отнюдь нет. Просто так.

— Вы думаете, что он убил Антона Странда?

— Его за это осудили.

— Но вы верите, что он это сделал?

— Я не знаю своего брата.

Не понимаю, почему я говорил с Йенни таким холодным тоном. Лишь неделю спустя, когда мы с ней жили в ее домике в Грюе-Финнскуг, я вдруг сообразил, что поехал тогда в Йорстад, чтобы увидеть ее, а не только родные места. Тут есть отчего испугаться, когда тебе пятьдесят, вот я и напустил на себя холодность. Вообще-то, конечно, странно, что я так и не навестил своего брата.

Человек часто проявляет сдержанность, пока не увидит, какой прием ему оказали.

Я должен попытаться рассказать о непостижимых вещах; по-моему, только узнав о твоем рождении, я обрел необходимую решимость и мужество. Передо мной на столе лежит беспорядочная рукопись — это символ краха, который я пережил в 1940 году. В этом хаосе нужно еще разобраться. Я спасал свою жизнь. И теперь я могу сказать тебе, моему сыну, что я ее спас. За счет многих других; но ведь и у них тоже совесть была нечиста, хотя потом они и погибли с честью.

Я рассказываю, не считаясь с тем, что Йенни твоя мать. Мне-то она не мать. Я рассказываю, не считаясь также и с тем, что ты мой сын, но этому я не могу с ходу найти оправдание, если таковое требуется. Я старше тебя больше, чем на пятьдесят лет, и, кроме того, я уже мертв. Это дает мне право на откровенность. Ты же, услыхав мой голос из могилы, можешь сказать: он был не в своем уме, но денег у него было много. Надеюсь, что из тебя получился положительный человек. Я знаю, Йенни правильно воспитает своего сына — уж его-то не испугает никакой риск. Помню, ее идеалом мужчины всегда были летчики и путешественники-первооткрыватели.

В тот день в Йорстаде мы оба поняли, что опасны друг для друга. Старый Хартвиг тоже это почуял. Йенни потом говорила, что он ее в тот же вечер предупредил: этот американец приехал сюда из-за тебя, Йенни, таких надо остерегаться.

Была середина апреля, день выдался холодный и ветреный. Из окна я видел холм с пятнами грязного снега на северной стороне. Но на голых деревьях распевали птицы, те, что зимуют в Норвегии и уже в начале марта оглашают воздух весенним радостным щебетом. К вечеру на вершине ели запел черный дрозд.

Дом так изменился, что его трудно было узнать. Обстановка была не такая банальная, как в мое время. На стене в гостиной, оставшейся без изменений, еще висела, к моему удивлению, старая олеография, изображавшая крестьянскую усадьбу в Альпах, она висела на том же месте и на том же гвозде. Я узнал даже сучки на деревянных панелях.

Однажды в какой-то книге я прочел такие слова: «Что за человек была моя мать, когда была молодая?» Эти слова произвели на меня сильное впечатление, могу представить себе, что и тебя мучает то же самое — назовем это любопытством.