Что мне делать с такою горой?

И решила всё пустить на самотёк,

коль сожрут акулы их, знать, срок истёк!

Но не тут то было, подплыла

к ним поближе морская свинья

и зовёт за собой на бережок:

– Айда бока прогреем, там песок!

И пошли караси-иваси

косяком по суше, а хвосты

закрыли собою весь брег!

В ужасе крестился человек,

чайки плакали: «Сожрут нашу жратву

эти твари, мир идёт ко дну!»

Ан нет, не угадали, мир стоял

и по швам нисколько не трещал,

только рыбой пропахло вокруг.

Вон смотри, и наш шагает друг

карась Ивась впереди.

Он здесь видел всё уже, за ним иди!

Вот дошли они до центра земли,

до скрипучей деревенской двери.

А что было дальше, не скажу,

лишь на руках, на пальцах покажу.

И до ярмарки тоже добрались,

с торгашами рыбы расквитались.

Стал тут думать уездный люд:

как разбойников изжить иль обмануть?

И зовут они на помощь мужика

деревенского Ивана Большака.

Но Большак, он вовсе не гора,

а всего лишь как три мужика.

Потёр Иван лобище и смекнул:

длинны сети рыбацки развернул

и накинул их на карасей.

Свистнул мужикам, а те быстрей

волокут их к центру земли,

к царской размалёванной двери.

Выходил царь на злато крыльцо,

чесал пузо, в ус дул, тёр чело

и решил, что скот нельзя терять,

приказал их в армию отдать.

Ай, как шили мундиры сорок дней

швеи, мамки, няньки! И взашей

гоняли ребят-пострелят,

приходили те глазеть на солдат.

Вот истёк срок: сто дней, сто ночей.

Не узнать карасей-ивасей,

бравые ребята, на подбор,

сабли востры, головной убор,

под шеломами морды блестят,

порубить желают всех подряд!

«Мы готовы сечь, рубить!» Царю

вложить бы в голову умище суму,

а не толстые, смешные калачи

(предупреждали ведь его врачи).

А теперь… глазища рыбьи глядят

выстроившись в бесконечный ряд

и готовы искромсать весь народ.

Ещё минуты две и вперёд!

В ужасе зовёт царь Большака,

но пока Иван ходил туда-сюда,

потоптало наше войско народ

и уже до Германии прёт!

А в Германии кричат: «Эх, пора

звать богатыря Большака!»

Скорописную грамотку пишут

да почтового голубя кличут,

и по ветру письмо пускают,

мол, голубка дорожку знает.

И пока голубка шла туда-сюда,

на Руси стояла тишина,

да весёлый рассудком народ,

нарожал малых деток и вперёд:

пашем, жнём да снова сеем,

себя никогда не жалеем!

Вот и Ивану от печки зад открывать неохота:

– Больно надо спасать кого-то!

Пока поднялся, обулся, оделся,

из дома вышел, осмотрелся,

караси пол-Европы помяли,

стеной у Парижа встали

и уходить не хотят,

вернуть себя требуют взад:

то бишь, обратно на небо!

Но во Франции не было

умных в голодные годы.

Побежали спрашивать у Природы.

Природа молчала долго,

потом кивнула на Волгу,

откуда шагал Большак

примерно так:

– Ать-два, левой,

нам бы с королевой

хранцузкой породниться —

на фрейлине жениться!

Подходит Большак туда,

куда его не ступала нога,

а там караси в мундирах

и бравый Ивась командирах:

стоят, сыру землю топчут,

о небесищах ропщут.

И попёрся Иван

по крестьянским дворам:

– Нужна машина кидательная

увеличенная стократенно —

тварей божьих закинуть на небо.

Плотников сюда треба!

Прибегали плотники: рубили,

пилили, строгали, колотили

и сляпали огромную махину —

камнеметательную машину.

Как сажали в неё солдатушек

да забрасывали в небо ребятушек,

и так до последнего карася!

Ой, вздохнула мать сыра земля!

А на небе синем иваси

глотнули своей среды

и давай расхаживать на длинных хвостах,

говорить на разных языках

да на землю смотреть свысока.

Вот такая у них душа!

Ну, а Ванька в героях ходил,

так как всей Европе угодил.

Королев да принцесс целовал,

милу фрейлину к замужеству звал.

Теперь точно сказке конец.

Большак ведёт под венец

девку нерусску, та плачет:

увезут далеко её, значит,

а там жизнь, говорят, нелегка —

у царя больна голова!

Да и на небе не легче,

ведь господу мозги калечат

стада карасей-ивасей,

и нет никого их мудрей!

Емеля еси на небеси

Было дело,

лежал на печи Емеля,

а что делать теперя

он не знал.

Ходил, в кулак собирал

свои прошлогодние мысли:

– В доме чисто,

хата побелена

не чужая, Емелина!

И на селе дивились:

– На Емелю б мы матерились,

да не за что, вроде.

Был Емеля уродом,

а теперячи Емельян!

Глянь, мож во дворе бурьян?

Мы во двор к Емеле заглядывали,

бурьян да репей выглядывали,

но ни крапивы, ни чертополоха,

лишь капуста да репа с горохом!

Но что же это такое?

– Дело есть непростое

у меня до тебя, Емельян,

сооруди-ка мне эроплан! —

царь-батька пристал к детине

и план той махины вынул.

Долго тёр ус Емеля

и промолвил: «Дай токо время

да наёмных работников кучу

и самый быстрый получишь

ты, царь-батюшка, аэроплан!»

– Хороший у тебя план!

Но Емеля, он не дурак,

чтобы думу думать за так,

поэтому речь зашла о целковых.

– Ну ты кумекать здоровый! —

лоб почесал царь-батька. —

А не легче тебя сослать-ка?

И выслал Емелю в Сибирь.

Эх, после поговорим!

А в Сибири народец дружный:

топориком самых ненужных

и закопать ближе к речке,

чтоб полакать сердечней.

Вот в тако душевно село

Емелю на печке несло.

А там его уже ждали:

строганину строгали

да колья вбивали в землю,

чтоб ссыльный не бегал

далече отсюда,

царь кумекал покуда.

Встретили с плясками, хороводами,

заговорами и обводами

по осиновому кругу:

– Да кто ж его знает, паскуду?

Емеля ж не удивлялся,

лежал на печи, ухмылялся

и знал ведь, собака,