Читаем Быки для гекатомбы полностью

Стаявший снег превращается в лужи, воздух все теплее и теплее с каждым днем, ветер колышет кроны деревьев, на которых щебечут возвратившиеся из теплых краев птицы. Этот март не менее странный, чем прошедшая зима. Он слишком теплый, а значит слишком римский.

В Древнем Риме март был первым из десяти месяцев – месяц, названный в честь бога войны. В теплом Лациуме это время считалось идеальным для начала военных кампаний, достаточно теплым, но еще не жарким. Стройные манипулы, предварительно принеся обильную жертву яростному и безжалостному Марсу, шли на север для кровопролитной борьбы с этрусками[1] и галлами, а на юг – для сражений с луканами и самнитами[2]. Март – это месяц Рима, месяц молодой и блистательной республики, окруженной со всех сторон врагами, но слишком честолюбивой, чтобы идти на компромиссы, слишком гордой, чтобы встать на колени. Если бы месяцы существовали до появления времен и материи, Большой Взрыв непременно пришелся бы на март.

Но в нашей полосе этот месяц – больше зимний, чем весенний – ближе к своему концу становится грязным и слякотным, превращая добрую половину дорог в непролазные топи. Это время года – сущий ад, особенно там, где вместо путей сообщения – распутица, а вместо заранее определенных маршрутов – лесные лабиринты. То есть для львиной доли России. На непроходимых дорогах, если это можно назвать дорогами, где-нибудь под Омском водители фур и бензовозов ждут помощи тракторов. Ждут долго, пока, наконец, не понимают: трактора тоже завязли где-то на полпути.

Если римский март был идеальным месяцем для наступления, то русский март – идеальный месяц для отражения такового. Перенесите столицу в Сибирь и ждите, пока гусеницы вражеской бронетехники не увязнут в столетних наслоениях глины, грунта и еще черт знает чего, пока вражеские солдаты не обменяют патроны на вяленое мясо и, чтобы хоть как-то себя прокормить, пойдут работать на ближайший лесоповал, потому что колонны с провиантом встали еще в самом начале пути и никакие вопли командиров, бороздящих Атлантику на уютных авианосцах, не способны сдвинуть их с места. И все! Ни тебе стратегического наступления, ни стратегического отступления – только лес, болота, трясины и лишь редким вечером в глухой чаще ревет чудом доживший до весны медведь-шатун.

В общем, март, Москва, картина маслом – «Грачи прилетели». Снег сходил на удивление быстро, и пока кровожадный Марс упивался гекатомбой на Донбассе, меня тянуло писать стишки, читать поэтов серебряного века и откладывать дела, в принципе, неотложные. Я выпал из жизни и смотрел на все происходящее будто со стороны. На фоне уже привычной истерики в медиа слышались голоса неофициальных, то есть по большей части диванных, аналитиков.

– Этот март несет надежду. Да, март – месяц надежды! У нас есть все основания предполагать, что мы увидим прекращение огня в Новороссии. Однозначно, перемирие – это конструктивный шаг на пути к решению вопроса… – соседи включили телевизор на полную громкость, и я услышал высокий голос эксперта, доносившийся из-за тонкой стены.

Он растягивал слова, «акал» и производил впечатление человека весьма недалекого.

– Послушайте! Хватит молоть чепуху! Какой конструктивный шаг?! Какое перемирие?! Киев отводит танки от границ лишь затем, чтобы собраться с силами и ударить в сердце свободных республик! Сколько смертей! Вам мало? Вам мало! Предатель! – высокий голос другого мужчины становился все громче и громче, почти срываясь на крик.

– Иван Сергеевич, сядьте на свое место, – затараторил ведущий. – Иван Сергеевич!…

Но Остапа понесло. Начался ни к чему не обязывающий обмен обвинениями. Судя по крикам, Иван Сергеевич был уже в центре зала. Его микрофон отключили, но «быть настойчивым» – кредо нашего героя, он продолжал надрываться и без микрофона.

– Слово военному аналитику, Рубкину Илье Петровичу, – ведущий говорил все быстрее, а тирада Ивана Сергеевича скатилась до невнятного бормотания. – Что вы думаете по этой теме?

– Отвод войск означает одно: поражение! Запад и его потрошители сломали зубы… – его дальнейшие слова было сложно разобрать из-за оглушительных аплодисментов, переходивших в овации.

– Хунта! – вскрикнула пожилая женщина из зала. Шарманка завелась по новой, мешая мне сосредоточиться на мыслях.

Все эти телешоу – бред полный, жалкая калька с Запада, превратившего общественную жизнь в спектакль намного раньше, чем снежная Россия. Серьезный человек такое смотреть не станет: все фальшиво, наигранно, в зале царит накал страстей абсолютно неестественный. Бутафория, да и только! Эмоции экспертов были бы к месту в автоколоннах беженцев, покидающих разрушенные города и деревни. Но вместо этого мы видим хмурые и суровые лица, с холодным русским фатализмом взирающие на все новые и новые беды, как на маленькие кусочки, складывающиеся в единое полотно огромной человеческой трагедии. Там нет клоунов, нет ироничных комментаторов, но есть скорбь по убитым, искалеченным, пропавшим без вести. Есть ненависть, засевшая глубоко и надолго.