Бусый уже привычно зажмурился, стиснул кулаки, собирая всё, что было у него внутри…

Он сразу понял, что не совладает. Его зовущий голос был тонок и слаб. Он ничего не значил для уходившего человека.

«Один, без Соболя… Никто мне не поможет…»

Помощь пришла неожиданно, и такая, какой он вовсе не чаял. Рядом с его дрогнувшим голосом неведомо откуда возникли другие. Они переливались лунным светом, снегом и серебром, блеском зеленоватых глаз, прохладой меха, жарким дыханием.

Весной волкам не время и недосуг выть, но они выли.

Матёрый оглянулся на бегу и вознёс к небесам призывную песнь, и ему коротко отозвалась волчица. Переярки подхватили, пустили лететь по ветру свои голоса. Маленький волчонок взлетел по ним, прыгая с одного на другой, и настиг, и повис на ноге, стаскивая человеческую душу обратно в дневной мир.

На волчий вой, как на крик рожка, со всех ног побежали Белки и Зайцы, смекнувшие: всё не просто так, в лесу что-то случилось. Кому-то помощь нужна.

…Отпущенный Предком, он вновь отправился было к ушедшей много лет назад маме. Но на полдороге в него вцепился клещом, повис невесть отколь наскочивший незнакомый малец. Вцепился и нипочём не отпускал, давился злыми отчаянными слезами и слушать не слушал никаких слов. Человек досадовал на задержку, но не отшвырнуть же, в самом деле, от себя дитё неразумное! А взъерошенный, похожий на волчонка мальчишка держал намертво… Пока на речном берегу не появились люди.

Человек понял, что уйти ему не позволят. Не выпустят все эти руки, ткавшие кругом него крепкую прозрачную сеть. «Мама, подожди, пожалуйста, ещё чуть-чуть! Я скоро… я не задержусь…»

Но и мама, до которой он чуть было не дотянулся, просила его не спешить. Он не мог отчётливо разобрать слов, только то, что мама радовалась приходу этих людей. «Хорошо, хорошо, не буду спешить! Не буду обижать малыша. Я ещё подожду. Скорее бы…»

Топор

– Осторожно! Здесь ступенька… Держись, вот так, за плечо… Молодец, ещё шаг! Ну вот, кому я говорила: будешь ходить…

Осока с Бусым в самый первый раз вели во двор из избы парня, которого Белки успели прозвать Сыном Медведя. Правда, на медведя он сейчас если и был похож, то разве что на весеннего, отощавшего, только вылезшего из берлоги. Он щурился на белый свет и не понимал, что с этим светом делать. А главное – зачем.

Пока выздоравливал, он не произнёс ни единого разумного слова, лишь поначалу тяжело бредил и если не рычал, то бормотал что-то на чужом языке. Большуха с дядькой Лосем определили, что это был вельхский язык, хотя и странный.

«Помнишь тех купцов, что Горкун Синица к нам привозил? – сказал Лось. – Мёду хмельного отведали, песни вельхские пели, я удивлялся ещё, сколько слов странных? Они баяли потом, это старые песни, теперь, мол, так-то не говорят… Ну там, если только где за болотами, за трущобами, в далёких медвежьих углах…»

Сын Медведя, когда с его лица и тела сошли следы коверкающих увечий, оказался похож на Колояра даже больше, чем Бусому и Осоке показалось вначале. Осока первые дни оговаривалась то и дело, называла парня именем погибшего жениха. Виновато спохватывалась… и тут же снова слетало с уст: «Колояр…»

Теперь наваждение мало-помалу оставляло её. Сама приодела Сына Медведя в рубаху погибшего жениха, и та пришлась ему как раз впору, разве что обвисла на костлявых, обглоданных болезнью плечах. Расчесала посёкшиеся, потускневшие кудри…

И вдвоём с Бусым вывела сперва за порог, потом через двор, потом в шумный весенний лес за воротами.

Сын Медведя послушно переставлял ноги, сперва спотыкался, потом пошёл увереннее. Бусый и Осока с торжеством усадили его на широкий сосновый пень – погреться на солнышке. Осока села с ним рядом, дескать, мало ли вдруг что. Бусый посмотрел на них и вдруг засмеялся.

Так, как не смеялся уже очень давно.

Осока даже покраснела.

– Что забавного увидел?

– Да так, – сказал Бусый. – Просто понял, что всё будет хорошо.

…И как сглазил. Птицы пели по-прежнему, но Бусый на миг перестал их слышать, потому что по нему мазнула крылом тень. Та самая тень. Мальчик даже не увидел – всем существом ощутил парившую в высоте зубастую тварь.

Ту, что наблюдала когда-то за Резоустом, а потом – и за ним. Он-то был уверен, дурак, что она сгинула вместе с оборотнем и больше никогда уже не появится. Ан появилась. И она искала его. Но пока не нашла…

В глубине живота сразу свил холодное гнездо страх. Слепая, но при этом невероятно зоркая тварь шарила по земле своим липким, как паутина, взглядом, пыталась нашарить его, Бусого. А и всего надо-то было на неё посмотреть…

Голова закружилась. Бусый подошёл к толстой сосне, всем телом прижался к доброму дереву, широко распахнул руки в объятии.

– Защити меня, спрячь… Не выдай, деревце…

Необъятный ствол еле слышно гудел, принимая ветвями верховой ветер. Из него сразу потянулись ответные токи, изгоняющие страх и тоску. Бусый преисполнился благодарности и понял, что птица исчезла.