Читаем Бурса полностью

Всего непонятней казалось вступление в сообщество тугов Пети Хорошавского. Петя, тихоня и скромник, отличался примерным поведением. После случая, когда я избил Петю, а затем подарил ему завьяловский нож, наша дружба все крепла и крепла. Во втором классе мы вместе увлекались Зверобоем и Ункасом; однако Петя Хорошавский продолжал итти в первом разряде. Петя мало чем напоминал бурсака. По воскресным дням к нему приходила сестра-гимназистка, года на два старше его. Они сидели в приемной, оба прехорошенькие, оба опустив длинные ресницы, дабы не видеть бурсацкой скверны, оба приветливые. Петя хранил печать сообщества из березы, с выдолбленными словами: «Черные туги-душители», внизу веревка и череп. Хорошавскому доверили печать, потому что из нас он был самым аккуратным.

Николай Любвин среди тугов-душителей слыл главным силачом. Глядел он всегда внушительно, исподлобья; глаза в в красных веках у него слезились. Любвину не хватало казенного пайка, и он подкреплялся увесистыми ломтями черного хлеба, круто посоленного и обильно смазанного горчицей. Горчицу он воровал у повара. Подобно Пете, Любвин тоже чаще всего молчал, но, если его сильно раздражали, он мгновенно покрывался багровыми пятнами, надувался, потел, без предупреждения бросался на обидчика и свирепо тузил его крепкими кулачищами. Сирота и закоренелый бурсак, Любвин каникулы коротал обычно в бурсе. Летом его брали к себе в деревню дальние родственники, дьячок и дьячиха. Дьячок приходил за ним пешком, сделав конец в добрых двести верст. Домой возвращались, питаясь христовым именем. Любвин отличался выносливостью и упрямством, наказания переносил с грубой надменностью. Был он склонен к размышлениям, но думал медленно и часто поражал нас неожиданными умозаключениями. Молчит-молчит, да и брякнет ни с того, ни с сего:

— А мне знакомый семинар недавно сказал, что человечьи души после смерти переселяются в животных…

— Ну, и что же? — спрашивали приятеля.

Любвин загадочно глядел, мрачно отвечал:

— Если наши души переселяются в животных, то и души животных переселяются в нас. Значит человек есть животное. И в Сереге, например, живет душа какого-нибудь бегемота…

Серега спокойно смотрел на Любвина:

— Этого не может быть, я, брат, воды не уважаю, а вот в тебя уж, наверное, вселилась душа зеленого осла…

Любвин деловито спрашивал:

— Почему зеленого? — будто он усомнялся только в окраске.

Серега пояснял:

— Зеленые ослы — самые большие идиоты.

Любвин надувался, жевал губами и отходил, скрестив руки, как бы удерживая их через силу. Он огорашивал нас вопросами:

— Скажите, как надо отправлять службу, если вознесенье случится в воскресенье?

— Шут его знает, — беспечно отвечал Костюшка Трубчевский.

— Вознесенье не может случиться в воскресенье, оно бывает всегда в четверг, — поучал нас Любвин.

— Ну, и что же?

— Ничего.

Однажды Коринский заставил Любвина прочитать наизусть пушкинского «Пророка». Любвин дошел до строк: «И шестикрылый серафим на перепутьи мне явился. Перстами легкими, как сон, моих зениц коснулся он»… — Тут Любвин оборвал чтение, решительно заявил:

— Это неверно…

— Что неверно? — спросил удивленный Коринский.

— У серафимов нет ни рук, ни ног, а только голова и крылья. Серафим не мог коснуться зениц.

В классе наступила тишина. Коринский потянулся было рукой к правому своему уху, но почему-то до уха ее не донес и стал теребить борты вицмундира.

— Подразумеваются духовные, а не телесные персты, — разъяснил он, наконец, после изрядной паузы. — У ангелов, у архангелов, у серафимов тел нету. Понял?

— Нет, не понял, — твердо ответил Любвин. — Ангелы, когда им надо являться людям, принимают телесный вид. У серафимов нет перстов.

— Верно, ей-ей, — прошептал кто-то восхищенно на весь класс с задних парт.