Читаем Буря полностью

— Я! — с готовностью выкрикнул Ячук, и, даже склонил свою голову; при этом он беспрерывно говорил. — Только бы вот знать, что будет мне прощенья. Знаю, какой я предатель и подлец, ну уж не смогу я того мрака перенести… Вот — готов пожертвовать… Ежели бы только прощения…

Во время этой речи, Хозяин взял руку Вероники, и сделал маленький надрез на ее белом пальце — ему пришлось надавить, чтобы выжать хоть маленькую капельку — второй надрез он сделал на пальце Сикуса, прошептал какое-то заклятье, и капнул на выступившую кровь, кровинку Вероники. Раздалось шипенье, и кровь почернела, запеклась. Хозяин не говоря ни слова, проделал тоже и с Хэмом, и с Мьером, и с Эллиором — везде был тот же результат. Наконец изрек:

— Ничья не подходит.

Вероника зашептала:

— А вы бы меня к солнышку вынесли. Я же чувствую, что оно там, за стенами, взошло. От его то лучей и исцелилась бы я.

— Нет, нет — все не то. — так же тихо промолвил, погрузившийся в раздумье Хозяин. — Тебе нужно тепло изнутри, а то Солнце не греет. Ты быстро замерзнешь; да и так твое тело скоро омертвеет…

Тут на его плечо попытался положить свою единственную руку Мьер, однако, плечо стало расступаться, словно какой-то кисель, и медведь-оборотень поспешил отдернуть руку назад, даже и за спину ее убрал — он старался говорить как можно более дружелюбным голосом:

— А вот вы нас отпустите теперь. Мы уж найдем, как ее исцелить…

— Я бы вас отпустил. — молвил; ниже склоняясь на ликом Вероники Хозяин. — Я бы мог повелеть, чтобы снарядили для вас повозку, и, кто знает, быть может, Эллиор, где-нибудь на юге и смог бы ее исцелить. Но я вас не выпущу — и потому, что, ежели выпущу — уже никогда ее больше не увижу. Она, скорее всего умрет — так я ее заморожу, и будет она здесь, как самая прекрасная статуя…

— Эй, ты — не клонились над нею! Лицо ей сожжешь! — в тревоге выкрикнул Мьер, видя, что Хозяин склонился совсем уж низко над ликом Вероники.

Хозяин отодвинулся, и продолжал:

— Вас можно было выпустить еще и потому, что вскоре здесь будет посланник, от самого ЕГО; и он потребует и меня, и ЕЕ, и вас к себе. Вряд ли кто-то, кроме меня выйдет живым. Но, по крайней мере, я буду видеть ЕЕ смерть.

Сикус, Хэм и Мьер еще пытались его уговаривать, однако, все было бесполезно. Он даже и не слушал их — он склонился над Вероникой, и в безмолвии созерцал ее очи.

Долго ждать не пришлось: вскоре с лестнице раздался топот бегущих, потом застучали в люк, и, по слову Хозяина створки раскрылись. Вбежали орки; пали на колени, загалдели что-то; ну а за ними, ворвался какой-то человек с длинным ногами и с необычайно жестоким, готовым на всякое зверство лицом. Зияющим злобой прошелся он по зале, и, наконец, остановился на ложе, пред которым стояли на коленях — он повел носом, и каким-то подлым, ненавистным голосом начал:

— А — так правду доложила! Ну, так и ждалось! Потому что совсем рехнулся! Дурак! Тут эльфами (с ударением на втором слоге) несет! Стоит тут на какую-то молится! Так доложили, так и есть! Сейчас пойдешь, отвечать будешь! И эти пойдут! Ты теперь никто! Идти за мной!..

Он говорил со все большей и большей злобой, все быстрее и быстрее — он и не думал останавливаться, он выкрикивал бы это еще долго-долго, но тут Хозяин поднялся и, вдруг, бросился на него — он с налета обрушил на него удар, и посланник отлетел к дальней стене — с грохотом в нее врезался, и там завозился, пытаясь подняться. Он хотел что-то сказать, и, судя по выражению глаз, что-то подло-жалобное — ему, ведь, показали силу и теперь он готов был попридержать свою злобу до тех пор, пока попадется кто-нибудь послабее — однако, у него ничего не выходило, так как челюсть была раздроблена, и с каждым таким порывом, оттуда вырывалось только зубное крошево и сгустки крови.

— Мы пойдем. — проговорил Хозяин. — От этого никуда не деться.

И он подхватил Веронику, которая уже так ослабела, что не могла ничего говорить, но только дарила всем взгляд своих тихих очей. И они вновь спускались по винтовой лестнице, и вновь проходили через орочью залу. Там Хэму запомнилось, как из какого-то прохода выбежал маленький орчонок, бросился к запыленному окну — за ним уже с руганью неслась мамаша, а он, собравшийся совершить какую-то проказу, попав в тусклый темно-оранжевый свет, уже и позабыл про эту проказу — он всматривался в этот свет; и Хэм, который следил за ним, заметил, что в глазах орчонка вспыхнул интерес — он хотел познать что-то; но вот весь сжался, закрыл глаза, и хрипловатым голосом зарыдал — этот свет без жалости ранил его. В это же мгновенье, настигла его и мамаша, принялась без всякой жалости бить по голове, да и вообще куда попала, затем — схватил за руку, и, с опаской поглядывая на Хозяина потащила куда-то.