Читаем Буря полностью

Вероника при первых же словах вздрогнула, вскочила на ноги, и встала так, загораживая вжавшегося в стену горбатого, как мать загораживала бы свое чадо маленькое — да она и забыла, что в горбатом была силища немереная — представлялось ей только то хрупкое чувство, которое с таким трудом удалось возродить, которое теперь, каждым свои словом рушил Рэнис. Несколько раз она порывалась остановить его речь, однако — он только возносил свой голос, а, когда, уже в конце, она попыталась закрыть его рот ладошкой, он перехватил эту ладошку — кричал уже почти в полный голос — и ему, действительно было больно, по щекам его слезы катились. Он смотрел только на Веронику, про горбатого же и позабыл, а, между тем он поднялся за ее спиною, и громко засопел, поводя своими широкими ноздрями. Когда Рэнис выговаривал какое-нибудь оскорбительное ему слово — вздрагивал, словно от сильного удара; но все еще сдерживался, все еще помнил рассказанное ему стихотворение.

Но вот, когда Рэнис перехватил руку Вероники, когда показалось, что он сжимает ее с силой (ведь на лице Вероники такая мука была!) — то всякое терпенье оставило его, и зарычал он зверем диким, и метнулся на Рэниса; тут же сбил его с ног: сцепленные вместе, повалились они, придавив сразу несколько лежавших поблизости немощных Цродграбов. Горбатый оказался наверху и тут же стал сжимать огромные свои руки на шее Рэниса — сжимал то из всех сил — лицо юноши налилось темным багрянцем — но он, судорожными движеньями, нащупал рукою какой-то отколовшийся от стены камень, и, что было сил, ударил им горбатого в бок — тот на мгновенье ослабил свою хватку, а Рэнис смог вывернуться — вот выхватил свой клинок, занес его в воздух… Тут, на руках его повисла плачущая Вероника, она неотрывно смотрела прямо на него большими своими очами, молила:

— Тогда сначала меня!.. Нет — ты не должен этого делать, или…

— Или что!? — выкрикнул тяжело дышащий, все еще багровый Рэнис. — Любить меня перестанешь?! Хороша же твоя любовь, когда в последнее время совсем меня позабыла, будто и нет меня вовсе! Со всяким сбродом целуешься — палача-изувера своим братом назвать готова, а на меня кричишь! Хороша же ты после этого со своею любовью!.. Да ты просто обезумела! Я его сейчас!..

И он вновь рванулся к горбатому, который так же жаждал добраться до него. На горбатом повисло не менее дюжины Цродграбов, но и так едва могли с ним совладать — наконец: повалили на пол, образовалась целая груда из копошащихся тел, и, верно — настал бы ему конец, если бы вновь не вмешалась Вероника, она молила: «Только не делайте ему плохо!» — и, конечно же, Цродграбы, которые любили ее больше, чем кого бы то ни было (даже больше, чем Барахира) — конечно же не могли ослушаться — они даже не стали его связывать, но понесли в другую часть пещеры; Вероника пошла вслед за ними, и по дороги, плача, все молила горбатого простить, а он все рвался, бешено вращая глазами, гремел под сводами грязной руганью, плевался — а она все плакала, все молила его…

Сначала несколько Цродграбов удерживали и Рэниса, так как юноша, хрипя проклятья, рвался довести схватку до конца, но вот подошел Барахир, и, грозно на него взглянув, спрашивал:

— В чем дело?!..

Тогда Рэнис, задыхаясь больше от ярости, чем от удушья, но уже не рвясь вслед за горбатым, подбирая все гневные слова, принялся говорить о «помешательстве» Вероники, о том, что «палач» бросился на него, и что надо «этого мерзавца» сбросить в пропасть иначе же, ночью, он их всех по одному перебьет. Он долго выкрикивал свою, почти бессвязную речь, и, наконец, его прервал Барахир:

— Ты сердишься из-за того, что та, которую любишь, почти целуется с этим, весьма неприятным, ежели не сказать более… Но нельзя осуждать ни ее, ни этого несчастного. Нам бы у Веронике многому поучиться следовало…

— Да — любви ко всем! Слышал я уже это! Но — это же палач, хуже орка! Видели, что он с ногами моего брата сделал?! Нельзя таких прощать! Я против таких раньше боролся, и теперь… не могу я такого терпеть! Ему дай власть, ему дай кнут, он же…Мы против таких вот заговор в орочьем царстве учиняли! А тут Она…

— Успокойся! — потребовал Барахир, и глаза на его суровом, так многое повидавшем лице широко распахнулись. — Иди подыши свежим воздухом. Окуни голову в снег, и увидишь сколько пара поднимется!

Ринэм выкрикнул что-то гневливое, и, растолкав Цродграбов, ничего не видя, вылетел из пещеры. И в таком он состоянии пребывал, что дошел до самого края пропасти, и в нее бы полетел, но, все-таки, услышал завыванье призрачной стаи, остановился — тут уж рок им правил, ибо совсем не такая судьба была ему уготовано.