Читаем Буря полностью

Цродграб с распухшей шеей попытался что-то возразить, но Тгаба, чтобы только не слышать голоса Вероники, побыстрее забыть свою слабость, поскорее бросился к нему, заревел:

— Рассказать?! Что бы нас убили?!.. Мы не хотим вам зла! Слышишь?! Слышишь?!..

Цродграб закивал головой, а Тгаба, еще побушевав, окончательно его убедил, что надо держать все в тайне, а их представить, как друзей. Он только намекнул, что, ежели все узнают правду, то от этого станет плохо Веронике и этого уж было достаточно. И они пошли обратно к лагерю Цродграбов, причем Вероника все время поддерживала голову лани, все еще надеясь, что оживет она, ибо не могло же такое прекрасное создание быть мертвым!.. Рэнис все это время был с ней рядом, но он не разу никак себя не проявил — он все неотрывно смотрел на нее; и становился то счастливым, то, вдруг, какая-то сильная, поэтическая печаль охватывала его.

Вот окружили их костры, вот и Цродграбы, вот провели их к братьям, и к Барахиру, но все это пролетело как-то незаметно, как виденье, как сон. Начал говорить Сильнэм: «Вам может показаться, что я орк. Но не верьте своим глазам — внешность очень обманчива. Я эльф, ваш друг…» — его речь была красива, и длинна; ну, а закончилось все это тем, что их приняли, как братьев — конечно, во всем поверили; конечно, попечалились по своему так бессмысленно погибшему брату. Всех их пригласили усесться возле костров, извинились за то, что нечем покормить, и увидев, какой жалостью к ним преисполнилось тут лицо Вероники, так и потянулись к ней взглядами — ведь, сразу же признали в ней источник великой силы.

— Ну, главное тепло. Правда? — мягко улыбнулась она им.

Ей закивали, и десятки улыбок полились со всех сторон. Как же, действительно, тепло было. Как печально из-за мертвой лани; как ясно на сердце от того, что вокруг столько нежностью к ней проникнутых сердец. Ах, милый мой читатель, если ты только любил когда-то, а я верю, что ты любил, так вспомни, заклинаю тебя, что чувствовал ты, когда видел после долгой любимого Человека. Вспомни, как билось твоих сердце, как не чувствовал ты своих ног, как хотелось броситься тебе куда-то в небо, как бились в голове стихи. Вспомни, и представь, что тебя окружает такой живой, любимый свет — представь, и подумай, станет ли для тебя значит что-нибудь окружающий мир, хоть там и вьюга и ледяной ветер? А вспомнишь ли ты тогда про желудок, хоть даже долгое время ничего не ел?.. Ведь — это же рай! И в этом раю пребывала Вероника. В улыбках, во взглядах, в словах она дарила любовь каждому, и получала любовь от каждого. Быть может, вы испытаете нечто подобное после смерти, когда попадете в рай, но, впрочем, можете испытать и на этой земле — стоит только очистить свою душу, стоит только поверить!

Вот один из Цродграбов начал, и его голос тут же подхватили многие:

— Просим тебя спеть песню…

Вероника еще раз обвела всех лучезарной своей улыбкой, после — спокойным, ясным голосом стала петь:

Она пропела еще много куплетов, и все это, ни на мгновенье не останавливаясь, и все это со спокойным воодушевленным чувством. Она пела, должно быть, с полчаса, однако, совсем не утомилась — когда же был пропет последний куплет ее лицо сияло еще сильнее прежнего. И вот, бывшие поблизости люди, захлопали, кто-то засмеялся, кто-то плакал от счастья — на костре натопили водицы в ней еще сварили несколько найденных под снегом съедобных кореньев, и это было для Вероники настоящим лакомством. Она очень их благодарила, и все слушали эти благодарности с восторгом, как продолжение песни.

И вот тогда через толпу стала прошла женщина, на руках который был младенец — один из тех, которого недавно потчевали в шатре Барахиру — он слишком долго голодал, и доставшийся ему теперь небольшой кусочек, совсем ему не помог. Малыш слабо двигался, он уже не мог кричать — только слабый стон слетал с его губок. Среди царившего вокруг восторга, эта женщина тоже улыбалась, но в глазах ее была боль. Так, с улыбкой и болью подошла она к Веронике, опустилась перед нею на колени, и протянувши младенца, молвила:

— Излечите его, благодетельница…

Больше она ничего не говорила, но смотрела на Веронику с такой мольбой, с такой уверенностью, что она сможет спасти младенца, что Вероника и не посмела сказать, что никакая она не волшебница. И вот она положила к нему на лобик ладошку и прошептала: