Читаем Буря полностью

Его никто не слышал — «огарки» налеплялись все новыми гроздьями, и старик, как не старался он крутить педали, не мог поднять стрекозу, выше вершины каменного пика. А у подножья началась очередная давка. Напирающие толпы попросту вминали тех, кто там находился в каменную толщу — и они с треском лопались; и становилось их все больше и больше — одни карабкались на головы других, на головы тех тоже кто-то, в свою очередь, карабкался, и в конце концов живая гора поднялась на несколько метров; но вот те, которые были внизу, переламывались, гора оседала; но тут же вновь возрастала, и с каждым мгновеньем поднималась все-таки все выше и выше. В конце концов, они поднялись метров на десять, и тогда, по протянувшейся к стрекозе живой нити стали карабкаться какие-то удальцы. До гибели оставалось несколько мгновений — рука старика дрожала все сильнее, он из отчаянно накручивал педали и кряхтел:

— Ну, что ж это вы?! Братцы — о, ох! До отродясь такого не видывал!

Робин почувствовал, как от чудовищного натяжения трещит его тело, боль стрельнула через все кости, и в это мгновенье, державший его «огарок» попросту разорвался надвое. Одна половина осталась висеть на его ноге, а вторая, вместе с живой нитью, рухнуло в трепыхающуюся гору; тут же и гора стала заваливаться, и были там передавлены уже сотни — впрочем, все это сразу же осталось далеко-далеко позади, так как стрекоза стрелою взмыла к куполу. Старик еще не понимая, что произошло, продолжал из всех сил, до треска в костях сжимать руку Робина, и крутить педали.

В это же время, та половина тела «огарка» которая висела у Робина на ноге, зашлась страшным протяжным воплем, и, цепляясь за него руками, стремительно принялась карабкаться по груди. В несколько мгновений, обрубок этот уже достиг его лица, и вот юноша увидел пред собою, перекошенную от боли, черную морду, которая все заходилась воплем; и вдруг, со страшной силой, обхвативши его за плечи, вцепилась зубами в лицо. Этот «огарок» мог бы разодрать всего его, но так получилось, что вцепился как раз возле рта, в паучью заклепку. И он прокусил кляп — гнилые его зубы затрещали; он дернул, и вот освободил рот Робина, разорвав при этом и часть губы. Юноша тут же выкрикнул: «Тяните меня!» — старик обернулся, пробормотал что-то, и втянул Робина вместе с половиной «огарка» — тут же значительно потрепанная стрекоза выпрямилась, и завили они под самым куполом — всего лишь в десятке метров над ними; точно остров в кровяном океане, поднимался из скоплений дыма выступ.

Тут, все всколыхнулось, раздался треск и по выступу пробежали трещины; во многих местах из кровяного марева вырвались глыбы, и многие из них должны были весить по много тонн. Старик покосился на выступ, пробормотал: «От него то лучше подальше держаться!» — и направил стрекозу в сторону — и вовремя: многометровая эта глыба устремилась вниз — как раз к каменному пику, возле которого колыхалась еще толпа «огарков»…

Ну, а Робин был поглощен борьбой с половиной тела, которая чувствовала теперь только героический долг: избавиться от врага. Он вновь пытался вцепиться в лицо юноши, а тот отталкивал его руками — правда вот руки так ослабели, что дрожали; и «огарок» в любое мгновенье мог вцепиться в него. Наконец, он не выдержал, «огарок» навалился на него, но, в то же мгновенье, и «огарка» оставили силы — бездыханный повалился он, и черный его, бездумный зрачок, оказались рядом с оком Робина. Юноша вскрикнул от ужаса и отвращения, отпихнул от себя половину тела, и та оказалась настолько легкой, что перескочила вниз и полетела к поверхности; вместе с камнепадом. Старик бормотал:

— Вот так дела! Что ж это за встреча такая!.. Что твориться то!..

Тут мимо них пролетела каменная глыба, в которой было не менее десяти метров, и от нее дунуло столь сильным ветровым порывом, что стрекоза закружилась в воздухе, но, впрочем, через несколько мгновений успокоился. Кое-как прекратился, а точнее — усмирился до времени камнепад, но слышно было, как купол продолжает трещать — и треск тот был таким зловещим, что невольно представлялось, что камнепад этот — живое существо, и готовит какое-то коварное нападение.

Но, все-таки, впервые за долгое (как казалось Робину) время, никто на них не нападал; и он смог оглядеться. С той высоты, на которую они теперь поднялись, видно было все это царствие, каким оно было: сорокаверстным амфитеатром; из центральной и нижней части которого поднималась, прорезаемая кровавыми молниями столпом тьма, и пылали два огненных ока — о, эти очи, казалось, были теперь совсем рядом; и стояло тому великану только протянуть руку, чтобы схватить их.

Робин заговорил, с упоением, и все никак не мог остановиться — наконец то он мог выражать свои чувства — и ничего, что голова кружилась; ничего, что все тело болело так, что он и пошевелиться не мог:

— Вы понимаете ли: я теперь вам всю правду сказать должен: у меня там отец и братья. Им грозит большая беда, мы должны помочь им. Вы понимаете…